Бог, человек и зло - Ян Красицкий

1. Зло и “крах” идеи

Проект экуменической теократии, по поводу которого Соловьев писал, что отдал ему лучшие годы своей жизни, так и не был реализован. Различные исследователи пытаются выявить причины, в силу которых теократическая идея не имела успеха. Большинство исследователей видят причины этого фиаско непосредственно в общественных и политических факторах и обстоятельствах, однако есть и такие авторы (например, Е. Трубецкой, А. Мацейна, М. Георг), которые, вполне отдавая должное моментам и факторам, так сказать, “эмпирическим”, общественно-политическим, в то же время, как представляется, видят эту проблему глубже – в метафизической перспективе.

Наша точка зрения во всех ее аспектах полностью вписывается именно в эту вторую перспективу. Заметим при этом, что если бы мы оставались в рамках первой точки зрения, то философская мысль Соловьева предстала бы перед нами только и исключительно как еще один вариант, еще одно проявление “утопической мысли”, то есть “ложного сознания”[737]. Однако мысль Соловьева руководствуется гораздо более сложной, собственной и особенной логикой, и даже если в период создания теократических утопий оказывается в их ряду, то одновременно силой своей внутренней диалектики освобождается от них, выбивается из этого ряда. И решающим моментом, обеспечившим освобождение теории Соловьева от канонов утопической мысли, оказывается фактор метафизического зла. Вопросы судеб “идеи жизни” Соловьева, а именно теократической идеи, невозможно отделить от вопросов о зле, и верно в этой связи писал А. Мацейна, что основной причиной ошибок и заблуждений философа этого периода было то, что в его работах не было надлежащей оценки исторической роли зла[738]. Глядя на мир сквозь розовые очки своей Великой теократической теории, Соловьев словно бы сознательно и умышленно, нарочно, обходил проблему, которой Библия дала эвфемистическое наименование misterium iniquitatis. Рисуя для Человечества путь осуществления на Земле Богочеловечества, или “истинного соединения Бога с человеком”[739], философ совершенно забывает о том, что пути человеческой истории не всегда являются дорогами “теократии”, они бывают также и дорогами “сатанократии”[740].

Среди эмпирических причин неуспеха теократического проекта Соловьева прежде всего называют неверие католического мира в его осуществление в тех реальных условиях, в каких находилась в то время Церковь[741]; недружественное и даже откровенно враждебное отношение к замыслам философа среди православного духовенства и православной иерархии; неподготовленность, неготовность русского “теократического народа” и российского общества к исполнению избавительской миссии[742], а также то, что Соловьев начал сомневаться в истинной христианской идентичности “теократического” русского народа и Русского государства, в котором он хотел бы видеть зачаток будущего христианского государства, реализующего проект будущей “христианской политики”. Неисполнение ожиданий, которые философ связывал с русским народом, государством, правительством и русским монархом, нарастающая из года в год атмосфера общественного недовольства, общественного беспокойства и требований изменить форму правления, то есть явлений, которые в конечном счете оказали непосредственное влияние на тот взрыв, каким была большевистская революция 1917 года, – таковы непосредственные факторы, которые подорвали веру философа в возможность осуществления идеи “его жизни”. Тем же, что переполнило “чашу терпения”, было бессилие властей и их неспособность справиться с той волной связанных с неурожаем и голодом бедствий, которая охватила тогда значительное пространство России[743]. Верно пишет в этой связи А. Балицкий, что “отход Соловьева от теократически-имперской утопии не был одноразовым актом; скорее это был процесс, который начался в период большого голода 1891 года и углублялся в последующие годы”[744].

Поэтому в одной из статей этого периода, которая была скорее выступлением “пророка” нежели основательным анализом общественной и политической ситуации, Соловьев упрекал власть в том, что она “отступила от истинного христианства”, что, вместо того чтобы решать “действительные” общественные проблемы, она занимается совсем другими вопросами, подменяющими собой главные. Выступая в духе русского национализма, принимая его оттенок, эта власть концентрирует свое внимание на давнем историческом прошлом, совершая тем самым “один грех в двух обличьях”[745]. Этот грех, говоря словами Евангелия, к которому Соловьев в своей публицистике этого периода часто обращался, был грех по отношению к завету о “любви к ближнему” Видя равнодушие и бессилие власти перед лицом голода, охватившего тогда Россию, он писал:

“Вы не сделали ничего не только для духовного воспитания народа в христианской истине, но даже для физического его пропитания, для обеспечения ему насущного хлеба. И все нынешние и предстоящие страдания народа – на вашей совести, ваш грех. И первая ваша обязанность – в нем покаяться, а вторая – показать раскаяние на деле. Соберитесь, организуйтесь для добра, как вы умеете собираться и организовать свои силы для устройства дел вредных и сомнительных”[746].

И хотя философ заканчивает это воззвание словами: “Искупление и спасение еще в наших руках”[747], его голос, как точно заметил Трубецкой, остался “гласом вопиющего в пустыне”[748]. Тот факт, что Россия не отвечала на воззвание “обратиться на путь истинный”, с каким обращался к ней “философ-пророк”, что в обстановке драматических общественных событий и потрясений правительство оставалось глухим к воззваниям и протестам, исходящим из кругов интеллигенции, привел к тому, что Соловьев в конце концов “усомнился”, “разочаровался” (“сомнился” как пишет Трубецкой) в Русском государстве, “усомнился” как в успешности монархии, так и в “личности” монарха, правившего тогда страной, и начал склоняться к конституционным, парламентским формам власти[749]. До той поры он по-своему почитал своеобразный русский мессианизм, что и нашло выражение в идее Третьего Рима. До той поры его мессианство опиралось только на веру в абсолютную власть монарха. Но в последние годы жизни философа, как пишет Трубецкой, “разбилась и эта надежда”[750]. Из анализа Трубецкого следует, что самым решающим фактором в том, что Соловьев “усомнился” в возможности реализации идеала теократии, был тот, что эта идея связывалась у него с национальной идеей. По мнению Трубецкого, шаг такого рода был ничем иным, как попыткой реанимировать славянофильскую идею, разве что только в “новой соловьевской форме”[751]. То, насколько слабый отзвук получила публицистическая деятельность философа этого периода (а сам философ это очень скоро ощутил и понял), позволяет охарактеризовать его положение как общее политическое и общественное фиаско. Внешним выражением этих изменений стал окончательный разрыв Соловьева с лагерем славянофилов и все более явное тяготение его к либерализму[752], даже своеобразные прореволюционные симпатии с его стороны (которые, впрочем, не следует принимать всерьез)[753].

Соловьев расставался со своими общественными идеалами нелегко. Гибель таких возвышенных идей не проходила и не могла проходить быстро и безболезненно. Теократические идеи Соловьева