Бог, человек и зло - Ян Красицкий

посвященной Соловьеву монографии, – “произошло разногласие с друзьями-иезуитами, обвинившими его в ереси, – там, в России, он мог ожидать заключения в Соловки. Но он мужественно заявил Тавернье: “Я еду свидетельствовать об истине” Чтобы оградить себя от козней Победоносцева и К°, он решил обратиться с письмом к государю Александру III. Письмо это, черновой текст которого сохранился, не было отправлено царю”[727]. Нельзя не отметить при этом существенное различие: если в Европе положение Соловьева-экумениста не отличалось особой сложностью, ибо здесь его теократические и экуменические идеи, хотя и были приняты в общем равнодушно, все же вызывали в большей или меньшей степени позитивный отклик, то в России его деятельность возбуждала резкую эмоциональную реакцию и решительный протест[728]. Если в европейских интеллектуальных кругах, особенно в среде католического духовенства, с пониманием и одобрением относились к его экуменической деятельности и даже готовы были принять его теократические идеи в контексте религиозных основ его мировоззрения, то в России дело оборачивалось совершенно иначе. Как правило, соотечественники без возражений принимали и разделяли его философские и религиозные принципы, но его теократические и экуменические “грезы” встречали решительный отпор, если не трактовались как idee fixe. Можно сказать, что в России принимали всего Соловьева, за одним исключением: его теократической и экуменической идеи, которая как раз была идеей его жизни, и для него это было ударом в самое сердце. Его теократические и экуменические идеи и все инициативы, с ними связанные и вокруг них развивающиеся, в России изначально считали опасной политической и религиозной игрой, в которую он втянулся сам или был втянут[729]. “Фальшь этой точки зрения, – признается Трубецкой, – была ощутима у нас с самого начала, и до сих пор почти все ее ощущают. Социальное триединство первосвященника, царя и пророка в лучшем случае не принимается всерьез или прощается Соловьеву как чудачество великого ума”[730].

С течением лет философ все больше отдает себе отчет не только в том, насколько он чужд соотечественникам, насколько не понята в России его деятельность, но и в том, что его считают умышленно действующим против Российского государства и православия. В письме к Ф. Гецу он пишет:

“Вы, наверно, знаете, что я теперь претерпеваю прямо гонение. Всякое мое сочинение, не только новое, но и перепечатка старого, безусловно запрещается. Обер-прокурор синода П-в сказал моему приятелю, что всякая моя деятельность вредна для России и для православия и, следовательно, не может быть допущена. А для того, чтобы оправдать такое решение, выдумываются и распускаются про меня всякие небылицы. Сегодня я сделался иезуитом, а завтра, может быть, приму обрезание; нынче я служу папе и еп. Штроссмайеру, а завтра наверно буду служить Alliance Israńlite и Ротшильдам”[731].

И это не только субъективное ощущение философа. За подозрительностью, недоверием и недоброжелательством общества следуют определенные формальные санкции: сначала цензурные ограничения, а вскоре и полный запрет публикаций в “духовных изданиях”. Свои теократические произведения История и будущность, а также La Russie et l’Eglise Univereselle и L’Idee russe философ вынужден печатать за границей. Первое – благодаря поддержке епископа Ю. Штроссмайера – в Хорватии, второе – благодаря помощи друзей-иезуитов – во Франции. В мае 1889 года Соловьев узнает о том, что духовная цензура во второй раз и окончательно осудила его сочинение о теократии; в июле было запрещено также третье издание Духовных основ жизни. По поводу этого запрета на публикацию Соловьев писал Н. Страхову:

“Духовные журналы для меня закрыты окончательно и безусловно. Всякое положительное развитие моих мыслей сводится к проповеди Вселенской Церкви и примирения с папством, чего ни один светский журнал, ни назадняческий, ни напредняческий, допустить не может, не говоря уже о цензуре. Остается, следовательно, излагать отрицательную или критическую сторону своих мыслей. Но, помимо запретной духовной сферы, что же могу я взять объектом своей критики?”[732]

Соловьев делает все возможное, чтобы его идеал восторжествовал на Земле, но факты безжалостны: “идея его жизни” воспринимается как “полное недоразумение”[733], как ideń fixe; наступает момент, когда он осознает, что путь, которым он шел, завершается, далее этим путем идти невозможно. Справедливо замечает в этой связи A.A. Коган, что Соловьев как личность – в отличие от его творчества, которое производит впечатление монолита, – вопреки внешней видимости не был монолитом. Напротив, произведенный российским исследователем анализ заметок Соловьева, написанных от руки, представляет его как настоящий “клубок противоречий”[734]. Этот образ находит точное подтверждение и в духовных усилиях, предпринимаемых Соловьевым в тот период, когда осознанное им поражение его идеала уже почти не оставляло места для надежд на быстрое наступление и торжество Царства Божия на Земле. Несомненно, Соловьев по отношению к своей “идее жизни” был не только чистым теоретиком, он был ее глашатаем, выполнял миссию ее распространения, а в конце концов стал ее жертвой. Он дошел до той границы, за которой каждая, не только теократическая, идея превращается в свою противоположность и начинает сама противоречить себе. Философ долго не хотел этого признавать, но факты были жестоки и неоспоримы. В силу самоуничтожающей диалектики он вынужден был признать это обстоятельство, признать собственное поражение и собственную ошибку.

Во всяком случае, не было в этом для него полной новизны, не он первый оказался в такой ситуации. Путь, которым он шел, уже за два тысячелетия до него прошел другой философ-утопист, автор Государства, и “немощь и падение божественного Платона”[735], как говорил об этом сам философ, в конце концов стали его собственными “немощью и падением”. Его собственный проект, как и проект великого афинянина, должен был остаться навеки лежащим у “ног богов” и не имеющим места (“без места” – u-topos) образцом, парадигмой (paradeigmos) поведения для тех, кто захочет, как говорил об этом Платон, хорошо и основательно устроиться в стране мысли[736].

Несомненно Богочеловечество является предназначением человека, может быть, предназначением всего человечества. Но пути Богочеловечества – это не только пути добра. Поскольку они являются дорогами человеческой свободы, постольку они являются также и дорогами зла. Этого, однако, Соловьев в своем проекте “свободной” и “вселенской теократии” не предвидел. Цена, которую ему пришлось заплатить за “хрустальный дворец” теократического “рая” была огромной. В конце концов это была цена тех надежд, той веры, тех благих намерений, который вымостили дорогу не в один ад.

Часть третья

Эсхатология

Раздел I

Зло и перелом 1890-х годов

Кто-то идет. Что-то готовится.

В. Соловьев