Бог, человек и зло - Ян Красицкий

Этот внешне христианский “максимализм” Соловьева Трубецкой считал абсолютно чуждым духу Евангелия. Тот ложный максимализм, писал он, который с мниморелигиозной точки зрения отвергает низшие и посредствующие ступени во имя вершины, во имя христианского идеала отрицает христианский путь: это максимализм не христианский, а беспутный[695]. “Максимализм” Соловьева этого периода – характерная особенность его мышления и, вместе с тем, типичная для “русского интеллигента” позиция (С. Булгаков) – проявлялся в нежелании признать постепенность и непрерывность исторического развития, а также в вере в возможность немедленного преобразования мира. Хотя теократическая идея по своей природе является эволюционной идеей, вера в возможность совершить скачок “из царства необходимости в царство свободы” (К. Маркс) не была абсолютно чужда сознанию нашего философа, а граница между Царством Божьим и царством земным, как пишет Трубецкой, в его представлениях почти совершенно стиралась[696]. Еще более тяжким грехом было то, что Соловьев, как сказал бы в свою очередь Бердяев, в проектах практической реализации своей цели чаще обращался к средствам, присущим скорее “Царству Кесаря” нежели “Царству Духа”.

Отдельную проблему составляет связанная с теократическими построениями и вызывающая амбивалентные чувства и оценки позиция Соловьева в “национальном вопросе”. Мы уже писали о том, что для его подхода к национальным проблемам характерен чистейшей воды христианский универсализм. Однако при более детальном и глубоком изучении теократической концепции Соловьева оказывается, что этот универсализм вовсе не выглядит столь однозначно. Безусловно, на фоне элементарного отсутствия “политической этики в России” (М. Здзеховский), на фоне постславянофильских, консервативных имперских “ресентиментов” и обскурантистских общественных теорий позиция Соловьева в “национальном вопросе” может показаться (и так ее воспринимали в Польше) “голосом совести из России” (С. Тарновский). Тем не менее если рассмотреть взгляды Соловьева с точки зрения того места, какое он предвидел и готов был отвести отдельным народам в будущей “вселенской теократии”, то его позиция в “национальном вопросе” должна вызвать не только моральный, но и политический протест. Уже по той хотя бы причине, что привилегированную роль России и “теократического русского народа” он мыслил за счет других народов и государств, а также потому, что он “идеализировал самодержавие” в духе самых худших “реакционеров” (А. Балицкий). В его концепции именно “русское самодержавие, – как подчеркивает польский историк славянской мысли, – должно было возродиться и избавить Европу путем противостояния безбожным силам западного мира”[697].

Если вспомнить, что такие взгляды провозглашал философ, который оставался приверженцем и энтузиастом универсального, вселенского, общечеловеческого идеала свободной теократии, идеала, поднимающегося над всеми проявлениями и видами национального и религиозного эгоизма и сепаратизма, человек, который осуждал нетерпимость в отношении к евреям и католикам, то окажется, что здесь есть многое, над чем надо задуматься. К. Мочульский прямо утверждает, что, критикуя национализм славянофилов, Соловьев в своем теократическом периоде сам становится империалистом[698]. Подобного мнения придерживался Трубецкой, который писал, что, несмотря на соловьевскую критику “вырождавшегося славянофильства” славянофильское наследие оставило глубокий след в мышлении философа – более глубокий, чем казалось бы на первый взгляд, – что в своей теократической идее Соловьев дошел до такой апологетики царя и Российской империи, какой и у славянофилов надо еще поискать. Верно характеризует позицию Соловьева тех лет Флоровский, который пишет, что гораздо более рьяно, “чем во вселенское предназначение Православной Церкви, он верил во вселенское, универсальное предназначение России” По мысли автора Путей русского богословия вера Соловьева в то, что царь является “выразителем” и “проводником” национального духа, была связана невидимым, но крепчайшим узлом с его верой в “некий вечный союз Римского архиерея с русским Царем – союз высших носителей двух величайших даров: Царства и Священства”[699]. В еще более резкой форме подводит итоги развития “консервативной утопии” (А. Балицкий) Соловьева Трубецкой:

По его словам,“веру в национальное предназначение России автор Теократии получил в наследство от славянофилов и только переделал ее, поставив на место православия самодержавие и на место Церкви империю. Многие годы он безжалостно критиковал славянофильский национализм и добил его окончательно, но независимо от этого в его собственной теократической системе национализм переживает полный триумф. Одна только Россия из всех стран мира избрана и призвана для того, чтобы построить земное Царство. А это означает, что за Российской империей признается право на мировое господство, ей принадлежат мировая власть, богатство и слава. Начиная с призыва к послушанию и самоотречению, обращенного к России, Соловьев кончает тем, что обещает установление ее диктатуры и господства над всем миром. По отношению к Соловьеву это можно считать иронией судьбы: ни один из эпигонов славянофильства даже в самых дерзких своих мечтах не докатился до такого национального чванства[700].

Означает ли это, однако, будто апологет идеала свободной теократии стал глашатаем сил, которые в политической истории Европы стали символом самой черной неволи для многих народов и наций, символом “кнута” и реакции, будто проповедник идеала свободы человеческого духа, воплощенного в личности “поборников идеи свободного слияния с Богом”, то есть в “пророках” одновременно ратует – во имя спасения мира, спасения человечества – за то, чтобы свою совесть отдать в руки теократического “самодержавия”? Значит ли это, что, как пишет К. Мочульский, недавний критик славянофильского национализма стал проповедником этого национализма в своей апологии теократической миссии Российской империи?[701]

Окончательное освобождение Соловьева от теократических иллюзий и грез на “эсхатологическом этапе” свидетельствует о том, что нет. Тем не менее правдой остается и то, что в теократическом идеале Соловьева Россия могла бы узнать многие характерные черты и образы своей истории, в частности духовный портрет Петра Великого, который, по мнению Соловьева, вырвал Россию из этноцентрической и цивилизационной изоляции и толкнул ее на путь “всечеловечества”[702]. Могли бы в этом идеале найти сходство с собой и многие “русские мальчики” о которых писал в своих романах Достоевский (Бесы, Братья Карамазовы, Подросток), “избавители мира”, нередко скрывающие чистейший демонизм под маской заботы о “всеобщем счастье” и “абсолютном равенстве”

Бердяев справедливо заметил, что русские не являются “скептиками”. Они являются “ортодоксами” или “еретиками” и в том, и в другом своем качестве одинаково горячими, страстными, безоглядными, легко впадающими в экстремизм. И хотя вряд ли стоит повторять звучащую как трюизм истину относительно того, что русским по самой их природе одинаково чужды как “скептицизм” так и аристотелевское чувство “меры вещей”, “золотой середины” однако по отношению к Утопии Соловьева эта истина сохраняет объективный оттенок. Теократическая конструкция Соловьева –