Бог, человек и зло - Ян Красицкий

– мы должны руководствоваться не “свободой выбора”, но высшей по сравнению с ним рациональной “необходимостью” Нравственная свобода в таком значении, по мысли Соловьева, не находится в противоречии с моральным детерминизмом, ибо правильно понятая свобода выбора и является свободой выбора “Добра”. И, подчеркнем это, только Добра, ибо только выбор Добра, как считает наш философ, можно “разумно” обосновать (если обратиться к формуле Лейбница, надо сказать, что только такой выбор и отвечает выбору достаточной разумности). Вместе с тем это означает, что не-выбор добра (или же выбор зла) – это выбор неразумный, ибо он осуществляется вопреки разуму, вопреки тому, к чему ведет нас познание “идеи Добра” Такой выбор не только “иррационален” – он по сути своей является “бесконечным произволом” (С. 46), он является моральным злом ео ipso.

Нравственная идея у Соловьева является идеей абсолютно рациональной. В Оправдании добра он пишет, что “нет никакого объективного основания любить зло” (С. 46). Он доказывает, что логичным и рациональным может быть единственный выбор – выбор Добра. Только такой выбор является поистине нравственным “выбором”[660]. Если так, то что же делать с выбором, целью которого не является Добро? Не подтверждается ли таким образом предостережение Трубецкого о том, что высшим принципом, господствующим в философии Соловьева, является формула fiat logica, mundus pereat? (Да будет логика, даже ценой погибели мира (лат.). – Ред.)

Соловьев считал, что “свободный” выбор – это выбор добра. Свободный человек – это тот человек, который выбирает добро, и только такой выбор является рациональным, соответствующим доводам рассудка. Поскольку в концепции Соловьева а priori исключается возможность, что человек выберет то, что противно рациональному, разумному выбору, выберет не добро, а зло, в этой связи возникает вопрос: каковы же принятые Соловьевым понятия свободы и зла? Рассуждения Соловьева, касающиеся “метафизической проблемы свободы воли” (С. 38), позволяют вскрыть фундаментальное противоречие: как же можно говорить о свободе воли, если это только свобода выбора Добра? Таким образом понимаемая свобода, свобода, исключающая возможность выбора з л а, не может не оказать свое влияние и на всю концепцию зла – зла, сведенного исключительно только к рациональному и этическому измерению. В итоге абсолютная рационализация добра и свободы приводит Соловьева к абсолютной рационализации зла.

Неудивительно, что как раз в связи с такой концепцией Добра и такой идеей свободы Шестов писал, что теория познания Соловьева исходит из идеи необходимости, то есть принудительной нормы. Этика – из идеи добра, то есть опять же принудительной нормы[661]. Неудивительно что, по мнению Шестова, в системе Соловьева нет не только “свободы” человека, но и “свободы” Бога, ибо “и Бог нравственно обязан следовать по пути, указанному Добром. Если Бог не послушается, не подчинится, если будет проявлять неразумность и юродство Иова, потешаясь над мудрой и разумной речью своих товарищей, то надо считать его глупым Богом и следует ожидать нового, другого Бога, который, как учил Маркион, вырвет людей из власти Творца, выведет их из сотворенного мира и даст им истинную жизнь”. У Соловьева не выбор свободной воли является определяющим для свободы, но разум и Истина. “Правда, – пишет Шестов, – Соловьев, как Шеллинг и Гегель, постоянно говорит о свободе. Но свобода его сводится, как и у немецких идеалистов, к свободе повиноваться. “Истина оставляет за собой исключительное право решать, что есть добро и что есть зло, и решает вперед, что добро вовсе не в том, что человек любит, и зло не в том, что ему противно и ненавистно. Добро в том, что истина похвалит человека, зло в том, что она его укорит. И в похвалах истины человек обязан видеть свое высшее благо. О том, чтобы человеку самому была предоставлена свобода решать, что есть зло и что есть добро, не может быть и разговора”[662].

И так же как выводы Оправдания Добра, судя по всему, не оставляют места (во всяком случае достаточного) “свободному выбору” (liberum arbitrium), логика “свободной теократии”, хотя и основывается на “свободолюбивой” риторике, не отводит много места экзистенциальной свободе. Добавим: от этой логики невозможно уйти, отвернуться. Отсутствие иррациональной, экзистенциальной свободы – свободы, не только не обоснованной онтологически, но совершенно “без-основательной”, не обоснованной “ничем” (или обоснованной именно отсутствием такой основы, такой почвы, то есть беспочвенностью), свободы, которая не признает никакой причины вне ее самой и которая проистекает из человеческой экзистенциальной самости, свободы, которую Достоевский называл “своеволием”[663], не только искажает, но просто уничтожает смысл с таким трудом построенного им здания “свободной теократии”. У Соловьева нет “понимания” той свободы, источником которой является ее собственное “ничто”, которая не имеет никакой почвы и “ничем” не обоснована, свободы, которая в конечном счете приводит к самопотере и самоуничтожению[664]. “Свободная теократия (выражение Вл. Соловьева), – писал Бердяев, – это contradictio in adiecto”, теократия – это отказ от свободы, и не случайно, говорит Бердяев, теократия закладывает основы “земной власти”. Свобода Христа возможна только при “отказе от притязаний земной власти”[665].

Итак, до того момента, пока Соловьев не порвет с утопическими теориями, он будет исходить из предположения, что человек сам выберет “хрустальный дворец” Теократии, пользуясь выражением Достоевского. Тогда, как с иронией и издевкой говорит герой этого повествования, “прилетит райская птица” и наступит время всеобщего “счастья” Дело в том, что человек, как на это неоднократно указывал автор Преступления и наказания, совсем необязательно мечтает о “счастье” в таком его понимании и совсем необязательно хочет того, что является для него “добром” С не меньшей вероятностью он может желать как раз того, что является для него “злом”, что не приносит ему ни благополучия, ни благосостояния, а мечтам о всеобщем счастье Человечества, о счастье “для всех” может предпочитать эгоистическую замкнутость в самом себе или просто “чаепитие”.

“Человек, – как мыслит герой Записок из Мертвого дома, – вполне может хотеть абсурда и таким образом сознательно выступать против рассудка и желать себе зла…” Чем лучше человек “поймет добро” и “все, что прекрасно и возвышенно” тем более вероятно, что он не захочет для себя этого “добра”, а, напротив, “добровольно” возжаждет зла. Именно “зла”, как пишет Достоевский, а не “добра” чего Соловьев в своей логике “вселенской” и “свободной теократии” не предвидел. Он предвидел только выбор добра, причем непременно добра общего, добра для “всех” (“вселенская” и “свободная теократия”), и перед “всемством” этого Добра, как сказал бы Великий Инквизитор из Братьев Карамазовых Достоевского, все должны отказаться от собственной “самовольной” свободы и отвесить ему “общий поклон” (да еще “непременно все