Бог, человек и зло - Ян Красицкий

и “свободной теургией” (творчество). Осуществлению позитивного идеала, конструктивного плана предшествует строгая критика теорий, которые отличаются “абстрактным” отвлеченным характером своих основ, и именно с этих позиций Соловьев приступает в данном произведении к “осуждению всех предшествующих этических систем”[809].

Но, насколько в основе Критики отвлеченных начал лежит тезис о непосредственной зависимости этики от метафизики и от религии, данной в Откровении (“положительной”, христианской религии)[810], настолько в opus vitae Соловьева[811], в Оправдании Добра дело представляется совершенно иначе: все это произведение является попыткой выявления автономности этики и ее независимости от метафизики и религии[812]. Основной тезис моральной философии Соловьева – это тезис об автономии этики по отношению к метафизике и религии, а также тезис об автономии Добра. Соловьев старается обосновать истинность этого положения, показывая полную независимость этики от любых религиозных, метафизических и эпистемологических принципов и “абсолютный”, то есть независимый, ничем не обусловленный, характер “чистого Добра”, “Добра самого по себе” (С. 22–23). Этой цели подчинена изложенная на последующих страницах данного произведения полемика с моральным генетическим эволюционизмом Ч. Дарвина (С. 49–53) и последующая критика “мнимых начал моральной философии” (С. 143–162), то есть начал, на которые опираются эвдемонизм, гедонизм, утилитаризм. Этой цели служит также полемика с “моральным аморфизмом” и моральным субъективизмом Л. Толстого (С. 17–19) и с нигилистическим эстетизмом Ницше, с его аморальной апологией Красоты, стоящей за гранями добра и зла (С. 12–14).

Все названные здесь этические теории, независимо от оценки того места, которое они заняли в истории философии, этики и в самой истории, Соловьев считал слишком односторонними и ограниченными по отношению к истинным запросам человека. По мнению Соловьева, все они имели одну и ту же основную ошибку: если не совсем игнорировали сущность Добра (как, например, теория Дарвина), то заблуждались, абсолютизируя лишь какой-либо один его аспект (моральный, общественный, психологический, экономический, политический и т. п.). Принимая “часть“ за “цело е”, все названные выше моральные концепции так или иначе представляют собой попытку релятивизации идеи Д о б р а. Между тем идея Добра, как доказывает Соловьев в своей работе, является не только непосредственно данной, свойственной человеческому разуму, а потому такой, какую можно вывести a priori из самых основ разума, но также автономной и не сводимой ни к одной сфере действительности. Принципиальная ошибка всех моральных теорий, опирающихся на “мнимые начала”, по мысли философа, всегда одна и та же, будь то сведение изначальных, первичных форм морального поведения (среди которых первичным и стихийным является “чувство стыда”) к общественному поведению человеческого рода (Дарвин), или сведение Добра к субъективному ощущению “удачи” или “удовлетворения” (эвдемонизм), или сведение Добра к субъективному переживанию “приятного”, к чувству удовольствия (гедонизм), или сведение “общего блага”, понимаемого как сумма добрых дел (утилитаризм). Эта ошибка также может заключаться, как, например, в концепции “непротивления злу насилием” (Толстой), к сведению “Добра самого по себе” к субъективному ощущению совпадения моральных действий и поступков с требованиями совести и разума.

Все эти теории философ считал одинаково недостаточными для построения не только индивидуальной этики, но и этики универсальной, нормирующем все аспекты человеческой деятельности как в субъективном измерении, так и в коллективном, групповом, общественном, общечеловеческом плане (С. 227–248). Эту этику Соловьев называл одновременно “субъективной” относящейся к конкретному человеку, к субъекту, индивидууму, и в то же время “прикладной” “практической”, имеющей отношение ко всем формам жизни, охватывающей все сферы человеческой деятельности, начиная от материальной, включая социальную, политическую, экономическую, связанную с исполнением законов и нормами права и вплоть до духовной и религиозной сфер. Он считал эту этику способной органично охватить все “реальное существо нравственного порядка” (С. 471), начиная от таких общин, ячеек и единиц общественной жизни, как семья, народ, общество, государство, до “организации духовной жизни” (благочестия, благоговения, того, что определяется латинским термином pietas), в которой “реализуется безусловное значение всякого существа” (С. 210) и которая ведет к Царству Божьему, то есть кончая Церковью. Речь идет об универсальной этике, которая охватывает все, в том числе и такие специфические проблемы, как проблема “смертной казни”, уголовный вопрос (С. 332–360), проблемы совместного сосуществования разных народов и разных религиозных общин, отношения между Церковью и государством, между законом и нравственностью, проблемы общественной справедливости, гражданские права, вопросы экономики, войны и так далее. Такой масштаб действия, считает Соловьев, выдвигая это положение в качестве аргумента своей теории, возможен только при допущении автономии Добра и независимости этики от теории познания, метафизики и религии. Такова основная идея капитального труда Соловьева. Для нас эта мысль предстает в связке с вопросом: каким образом предпринятая и осуществленная в Оправдании Добра попытка “построения этики” вне контекста “метафизики” и “положительной религии” выходит на проблему зла и к каким идейным последствиям она приводит?

Исследователи считают, что задача, которую ставил перед собой и решал философ, не выглядит как нечто совершенно очевидное. Уже сама по себе конструкция его работы, ее многочисленные формальные и содержательные погрешности, “скачки” мысли, недостатки в обосновании основных положений как будто бы указывают на то, что философ попытался решить иную задачу, чем намеревался, и, как пишет Е.Н. Трубецкой, в результате доказал нечто совсем “противоположное”[813] тому, что планировал, то есть, вместо того чтобы доказать независимость этики от метафизики и религии, показал ее одновременную зависимость от той и другой. Можно сказать, что над главной идеей этого произведения навис некий особенный фатум, и решающее значение в этом имела проблема зла. Соловьев со временем сам заметил идейные противоречия своего произведения и в Заключении своей книги поместил комментарий, который можно принять если не за refutatio высказанных в этой книге взглядов, то, вне всякого сомнения, за своеобразные retractiones. Эти “поправки” в известной мере отражают идейный перелом и поворот, который произошел на “эсхатологическом этапе” его творческой эволюции (1898–1900), и в этом переломе решающую роль сыграло духовное, экзистенциальное постижение зла. Как отмечает Трубецкой, все последние три года творчества философа проходят под знаком радикального пересмотра, ревизии собственных взглядов.

Мнение Трубецкого о том, что решающим обстоятельством, определившим фиаско этого творения, относящегося к области моральной философии, было непризнание фактора метафизического зла, а также истинной природы человеческой свободы, не было одиноким. Оно нашло поддержку также у других философов и исследователей, в частности у Л. Шестова, а также у К. Мочульского[814]. Однако прежде чем мы рассмотрим контроверзы, которые вызвала моральная философия автора Чтений о Богочеловечестве, обратим внимание на то, как выглядела идея Добра в этом произведении Соловьева.

2. Автономия добра