Бог, человек и зло - Ян Красицкий

находится в средоточии бесконечного герменевтического спора – “конфликта герменевтик”[885]. Апокриф – это par excellence духовная литература, а следовательно, требующая соответствующей эгзегезы. Сказано ведь, что “буква убивает, а дух оживляет”. Потому так обманчива сюжетная простота Краткой повести Соловьева, не выходящей, по намерению автора, за пределы того, что “на основании Священного Писания, церковной традиции и здравого смысла” можно “наиболее вероятного” сказать на тему Антихриста[886]. Именно поэтому существует бесконечный ряд ее интерпретаций, часто противоречащих друг другу и взаимоисключающих толкований, можно сказать, настоящая “война” интерпретаций. Поэтому также не стоит искать глубинный смысл похожей на сказку Краткой повести Соловьева в мнимом совпадении ее фабулы с тем, что говорят на тему прихода Антихриста канонические источники и что “поведано” нам, как пишет Соловьев, “в Слове Божьем”, то есть содержится в “трех истинах”, о которых, “начиная с конца” (Respice finem), писал Соловьев в своем письме Эжену Тавернье[887]. Вряд ли также есть смысл придавать значение банальным интерпретациям, устанавливающим совпадение представлений Соловьева с популярными мотивами в литературе, занимающейся истолкованием апокрифических и апокалиптических текстов (мотив “великого отступничества”[888] от веры, прихода Антихриста, “власти Антихриста”[889], “безбожного царства”, создания Соединенных Штатов Европы, “монгольского” точнее, “китайского” нашествия на Европу[890] в XXI веке, перенесения апостольской столицы из Рима в Петербург, понтификата последнего Папы римского Петра Римлянина – Petrus Romanus[891]), и так далее. В общем смысл этого произведения надо искать не в том, что в такого рода литературе относится к ее “буквальному смыслу”, а в том, что составляет ее “смысл духовный”[892] и что при “неотрывном чтении” (Ц. Норвид) ускользает от внимания читателя. Что одновременно выявляется, и прячется, и остается скрытым за буквой, за словом и никогда само по себе не проявится.

Краткая повесть Соловьева, будучи “апокрифом” требует специального умения читать ее, а именно читать с применением своего рода шифра, кода. Под внешним пластом известных из литературы об Антихристе аллегорий и символов надо уметь разыскать и выявить истинный, неявный, скрытый, тропологический смысл[893]. Такое чтение требует специальной подготовки к приему revelatio. Все это важно для понимания данного произведения. Поэтому в произведении Соловьева чтению завещанной рукописи предшествуют три дня интенсивной философской дискуссии – диалектики, в которой, как в диалектике Сократа, выявляются два разных этапа: начальный этап очищения, освобождения от ложного знания, квазизнания, и следующий этап – этап постижения истинного, глубинного знания, то есть этапы эленктики и майевтики. То обстоятельство, что круг участников диалога складывается, как сообщается об этом во Вступлении к Трем разговорам, из пяти русских (“в саду одной из тех вилл, что, теснясь у подножия Альп, глядятся в лазурную глубину Средиземного моря, случайно сошлись этой весною пятеро русских”[894]) – старого, поседевшего в боях ГЕНЕРАЛА; “мужа совета” отдыхающего от теоретических и практических занятий государственными делами, названного ПОЛИТИКОМ; молодого КНЯЗЯ, “моралиста и народника, издающего разные более или менее хорошие брошюры по нравственным и общественным вопросам”; “ДАМЫ средних лет, любопытной ко всему человеческому” и “еще одного господина неопределенного возраста и общественного положения” которого автор, прислушивающийся к этим разговорам и остающийся incognito, называет, “Г. Z.” (“господин Z”); что происходит эта встреча в саду одной из приальпийских вилл, для revelatio, которое должно наступить, большого значения не имеет, так же как в духовном измерении для биографии Соловьева не имел большого значения тот факт, что его выход “в Пустыню” и демонический agon происходили на морском побережье Финляндии или во время рейса на одном из пароходов, курсировавших между Пиреем и Александрией в марте 1898 года[895], а отнюдь не в обстоятельствах, к которым готовили и приучали нас apoftegmata Отцов-пустынников и агиографическая литература. Пустынная символика Отцов – дикие звери, воющие гиены; у Соловьева это – каюта парохода, следующего в Каир[896], морские волны “финского побережья” ночь вблизи одного из архипелагов Средиземного моря, ночь под пирамидами в пустыне Египта.

Именно поэтому, к неудовольствию участников Трех разговоров (разумеется, за исключением Г.Z., “вовлеченного в тайну”), суть дела в апокалиптическом “откровении” Соловьева раскрывается не прямо, а “в загадке”, как бы скрытая “под покрывалом” (“… умы их ослеплены: ибо то же самое покрывало доныне остается неснятым при чтении Ветхого Завета, потому что оно снимается Христом. Доныне, когда они читают Моисея, покрывало лежит на сердце их, но, когда обращаются к Господу, тогда это покрывало снимается”. – 2 Кор 3:14–16). Поэтому продолжающийся три дня теоретический дискурс Трех разговоров сменяется под конец, в Краткой повести об Антихристе, дискурсом евангельским, то есть притчей, иносказанием, “изречением” (“читающий да разумеет”! – Мф 24:15). Ведь именно в притче, в иносказании, в сентенции, в “изречении”, как утверждает Священное Писание, а не в аршинного размера философских трактатах (vide: в теософических и теократических трудах самого Соловьева) изрекается “сокровенное от создания мира” (Мф 13:35).

Но прежде чем явно объявится этот “человек греха, сын погибели” (Фесс 2:3), о котором говорит Священное Писание, на страницах Трех разговоров, он появляется в виде идеи, которую трудно прямо назвать “нехристианской”. В стилизованных под платоновские диалоги беседах трудно обнаружить следы его личного присутствия. Эти беседы связаны нитью благородного гуманизма: речь идет о прогрессе, о войне, о недопустимости применения силы. Однако каким же коротким оказывается расстояние от идеи “прогресса” до признания человеческой истории исключительно делом рук человека при полном игнорировании ее внеземного, трансцендентного смысла! Как недалеко от протеста против применения силы и насилия до сомнения в истине Христа, приносящего “не мир, а войну”! Тон Трех разговоров постоянно граничит с фальсификацией очевидных евангельских истин и незаметно переходит в подмену этих истин, каждая из которых, получая диалектическое дополнение, становится исторически релятивной, обретает свою “тень”. И когда веет уже реальной угрозой, разговоры кончаются и начинается чтение вслух рукописи некоего Пансофия (по-гречески “всемудрый”), сначала студента Академии, затем монаха[897].

2. Завещание эсхатолога

Три разговора о всеобщей войне, прогрессе и конце истории вместе с приложением к ним, каким является Краткая повесть об Антихристе, в эволюции взглядов Соловьева предстают как его “завещание”[898], обретают значение и вес выражения последней воли. Во всей системе Соловьева это “завещание” по объему совсем невелико, но по своей силе и значению оно перевешивает на чаше весов все другие сочинения философа. Написанное уже в предчувствии смерти, как бы “с другого берега” (если вспомнить выражение А. Герцена), написанное поспешно, что особенно относится к Краткой повести, которую Соловьев набросал за одну ночь, в