Бог, человек и зло - Ян Красицкий

Софии”[918]. В пародии Соловьева он окажется подвергнутым безжалостному “осмеянию” как отметил это Флоровский[919]. Даже религиозные жесты императора выглядят как пародия. Обращение к христианским традициям, созыв последнего в истории Церкви экуменического вселенского собора в том городе, где состоялся и первый церковный собор, а именно в Иерусалиме, наконец, открытие этого собора 14 сентября – в день праздника “Поднятия Креста” —все это направлено на осмеяние христианских ритуалов и символов, а отнюдь не на их почитание. Умышленно выбранная автором дата вселенского собора тоже имеет противоположную цель – не “поднятие” символического знака христианского спасения, а его “опущение” Точно так же и вся деятельность Императора, щедро поощряющего научные исследования и культы “всех религий”, направлена не на то, чтобы отдать честь традиции, “священному предани ю”[920], не к тому, чтобы признать в Христе Господина мира, но к тому, чтобы полностью и окончательно вычеркнуть Христа из истории.

Такова “метрика рождения” Антихриста, описание появления грядущего человека[921], – человека, которому единственному, как пишет один из Отцов Церкви, Феодорит Кирский, дьявол открыл “все, какие только можно вообразить, стороны своей злой природы”, открыл “всю энергию греха”[922].

“Был в это время, – пишет Соловьев, – между немногими верующими спиритуалистами один замечательный человек, – многие называли его сверхчеловеком, – который был одинаково далек как от умственного, так и от сердечного младенчества. Он был еще юн, но благодаря своей высокой гениальности к тридцати трем годам широко прославился как великий мыслитель, писатель и общественный деятель. Сознавая в самом себе великую силу духа, он был всегда убежденным спиритуалистом, и ясный ум всегда указывал ему истину того, во что должно верить: Добро, Бога, Мессию. В это он верил, но любил он только одного себя. Он верил в Бога, но в глубине души невольно и безотчетно предпочитал Ему себя. Он верил в Добро, но всевидящее око Вечности знало, что этот человек преклонится перед злой силой, лишь только она подкупит его – не обманом чувств и низких страстей и даже не высокой приманкой власти, а через одно безмерное самолюбие”[923].

Будущий Антихрист сначала был обычным человеком, его внутреннее извращение совершается только под влиянием соблазна, в глубинах его свободы. Антихрист, пишет А. Мацейна, не приходит ни “сверху” ни со стороны, он “поднимается в сердце каждого человека”[924]. Однако, если, – как пишет Соловьев, – признать Христа за “индивидуальное, единственное в своем роде” неповторимое “воплощение своей сущности – добра” то Антихрист оказывается “индивидуальным, единственным по законченности и полноте, воплощением зла”[925], и хотя “портрета его показать нельзя” хотя “в церковной литературе мы находим только его паспорт с общими и особыми приметами”[926], на основе этих данных его все же можно идентифицировать. Его гуманизм, хотя и представленный “в великолепном одеянии добра”[927], не имеет ничего общего ни с любовью к человеку, ни с любовью к Богу Ведь любовь к Богу – это всегда вместе с тем и любовь к человеку и наоборот. Антихрист не любит ни Бога, ни людей, он любит только самого себя, причем любовью “безграничной” “безмерной”[928]. Его любовь к людям не имеет ничего общего с кенотической любовью Бога-Человеколюбца[929], который, “будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу, но уничижил Себя Самого, приняв образ раба” (Фил 2:6–7).

Проникновение в тайну зла в его чистом виде требует, однако, высочайшей духовной дисциплины и необычных духовных сил. Простых людей, обычных “пожирателей хлеба”[930], рядовых грешников “чистое зло” не берет[931]. Во всяком случае “сын греха” “сын погибели” – это не обыкновенный грешник, это человек, стоящий на высокой ступени духовного развития (“спиритуалист”)[932]. “Сын греха” являясь очевидной пародией на Того, кто был “не знавшим греха” (Кор 5:21), то есть на “самого Христа”, парадоксальным образом также “не знает греха”. Ритуал его духовной инициации, ставшей, как писал Ч. Милош, по сути “точным обращением к крещению Иисуса в Иордане”, наделение его сверхъестественной силой “Князя мира” не оставляют сомнения в том, каковы цели его “прихода”[933]. Ведь если Отец Иисуса произнес: “Ты Сын Мой Возлюбленный; в Тебе Мое благоволение!” (Лк 3:22), то “Князь мира” шепчет “на ухо”, как в известной картине Луки Синьорелли Проповедь Антихриста (1500)[934], еще колеблющемуся перед окончательным выбором “сыну погибели” “сыну греха” слова:

“Сын мой возлюбленный, в тебе все мое благоволение. Зачем ты не взыскал меня? Зачем почитал того, дурного, и отца его? Я бог и отец твой. А тот нищий, распятый – мне и тебе чужой. У меня нет другого сына, кроме тебя. Ты единственный, единородный, равный со мной. Я люблю тебя и ничего от тебя не требую. Ты и так прекрасен, велик, могуч. Делай твое дело во имя твое, не мое”[935].

4. Вопрос вопросов

Средневековое речение гласит, что дьявол – это “обезьяна Бога (.simia Dei)”. В Краткой повести Соловьева этот принцип находит выражение не только в профанации священных обрядов и символов, но и в непосредственной попытке “подмены Христа”. Ведь Император отлично знает, что он делает, созывая вселенский собор и “возбуждая” таким образом “религиозный вопрос” “после благополучного решения политического и социального вопроса”[936]. Таким образом, последнее искушение Антихриста – это не “искушение хлебом”, а по сути метафизическое мошенничество, попытка “подмены” (X. Папроцкий[937]) “самого Христа”. Именно тогда и звучит вопрос Императора, как бы брошенный на чашу “трех вопросов” Великого Инквизитора из Братьев Карамазовых Достоевского: “Христиане! Скажите мне, что для вас всего дороже в христианстве, чтобы я мог в эту сторону направить свои усилия”[938]. Уже сама по себе формулировка и постановка этого вопроса является чем-то гораздо более значительным и важным, чем очередные “манифесты” выбранного пожизненным президентом Соединенных Штатов Европы “римского императора”[939]. Анализируя Искушение Христа в пустыне Злым Духом (см. об этом: Мф 4:1-11), Достоевский в своей Легенде о Великом Инквизиторе был прав, утверждая, что в самом факте “постановки” таких “трех вопросов”, таких “трех положений”, которые “выражали бы все прежние дела человечества и мира”, ощущается присутствие “могучего и мудрого духа”, “вечного и абсолютного” замысла, с которым не могут сравниться “хрупкие человеческие замыслы”; здесь писатель видел неоспоримый довод того, что в истории существует и действует Зло как персонифицированная могучая сила, и не просто существует, а активно выступает и непосредственно присутствует в реальной истории как “дух небытия”, средоточие реальной, чистой, поразительной энергии