Бог, человек и зло - Ян Красицкий

Такое совпадение (согласие) он считает возможным выразить в трех основных пунктах. Во-первых, оба (Толстой и Соловьев) допускают, что “наш мир прогрессивно видоизменяется, переходя от низших форм и степеней бытия к высшим или более совершенным”. Во-вторых, оба признают “взаимодействие между внутренней, духовной жизнью и высшей, физической” В-третьих, наконец, считают, что “на почве этого взаимодействия” “совершенство духовного существа выражается в том, что его собственная духовная жизнь подчиняет себе его физическую жизнь, овладевает ею”.

Исходя из этих трех основных, объединяющих их моментов, можно и “необходимо” считает Соловьев, “прийти к истине воскресения”. На чем основано такое убеждение? Дело в том, пишет философ, что духовная сила по отношению к материальному существованию не есть величина постоянная, а возрастающая. Если в животном мире она находится в скрытом виде, то в человеческом мире она “выявляется”, достигая в человеке понимания “различия” между ним и животным миром (differentia specifica говоря языком схоластики). Это различие, если можно выразить его одним словом, заключается в сознании. Однако что это значит для проблемы, которая составляет предмет дискуссии и так сильно разделяет обоих корреспондентов, то есть для самого Воскресения?

Ответ на этот вопрос вытекает из ответа на другой, а именно тот, который в постановке философа звучит следующим образом: может ли это сознание превратиться в реальность? Ответ Соловьева на этот вопрос полностью и безусловно положителен, то есть соответствует “позитивной” философии Шеллинга. В мире людей, пишет Соловьев, сознание становится реальностью. Человек ведет настоящий бой с силами хаоса и “темными” силами природы, постепенно их побеждая. Степень, масштаб этой победы зависят от уровня духовного развития, от того, покорится ли человек “темным” силам природы, окажется в зависимости от них или, влияя на них силой своего сознания и духа, подчинит их себе, встанет над ними. От степени внутреннего духовного совершенства зависит большая или меньшая полнота этой победы.

Согласно Соловьеву, предельное торжество враждебного материального начала есть смерть, т. е. освобождение хаотической жизни материальных частей с разрушением их разумной, целесообразной связи. Смерть есть явная победа бессмыслия над смыслом, хаоса над космосом. Особенно это ясно относительно живых существ высшего порядка. Смерть человека есть уничтожение совершенного организма, т. е. целесообразной формы и орудия высшей разумной жизни. Такая победа низшего над высшим, такое обезоружение духовного начала показывает, очевидно, недостаточность его силы. Но ведь эта сила возрастает. Для человека бессмертие есть то же, что для животного – разум; смысл животного царства есть животное разумное, т. е. человек. Смысл человечества есть бессмертный, т. е. Христос. Как животный мир тяготеет к разуму, так человечество тяготеет к бессмертию. Если борьба с хаосом и смертью есть сущность мирового процесса, причем светлая, духовная сторона хоть медленно и постепенно, но все-таки одолевает, то воскресение, т. е. действительная и окончательная победа живого существа над смертью, есть необходимый момент этого процесса, который в принципе этим и оканчивается; весь дальнейший прогресс, строго говоря, имеет лишь экстенсивный характер – состоит в универсальном усвоении этой индивидуальной победы или в распространении ее следствий на все человечество и на весь мир.

Смыслом человечества, рассуждает философ, является бессмертие, то есть Христос, а это вместе с тем означает, что стремление человечества к бессмертию имеет реальный характер и ведет к окончательной победе над “темными” силами зла. Провозвестником этого, “провозвестником Воскресения”, является “первенец из умерших” (1 Кор 15:20) – Иисус Христос. Бессмертие, говорит Соловьев, является смыслом всех живущих на Земле людей, всего Человечества. С этой точки зрения Воскресение самого Христа является “чудом” и в то же время таким чудом не является. С одной стороны, это нечто совершенно “небывалое”, а с другой стороны, факт непременный, абсолютно обязательный, вытекающий из развития всего Человечества, из его стремления к бессмертию, следовательно, факт, заключенный в самом естественном ходе вещей и из него вытекающий. По сути он является “противоположностью чуду”

Если под чудом разуметь факт, противоречащий общему ходу вещей и потому невозможный, то воскресение есть прямая противоположность чуду – это есть факт, безусловно необходимый в общем ходе вещей; если же под чудом разуметь факт, впервые случившийся, небывалый, то воскресение “первенца из мертвых” (Кол 1, 18; Откр. 1:5) есть, конечно, чудо – совершенно такое же, как появление первой органической клеточки среди неорганического мира, или появление животного среди первобытной растительности, или появление первого человека среди орангутангов. В этих чудесах не сомневается естественная история, так же несомненно и чудо воскресения для истории человечества.

Вывод, который делает философ из этих умозаключений, является одновременно выражением и обоснованием его веры. Ведь если мы согласимся с тем, что история мира и человечества имеет смысл, является осмысленным процессом (а с этим согласен и Толстой), у нас не останется сомнений в Воскресении, и все аргументы, недостаточные по причине их слабости, вместо того чтобы подорвать или принизить, только еще больше укрепят, обоснуют его веру. Поэтому, если посмотреть на проблему Воскресения с точки зрения взаимоотношения между нравственностью и признанием этой истины, ошибочным окажется убеждение, будто для того, чтобы быть “истинным христианином” достаточно, как написал Достоевский, наверняка имея в виду и Толстого, “верить” в нравственность Христа[1078]. Между признанием истины реального Воскресения и нравственностью нет никакого противоречия, и никакой опасности квиетизма, – как пишет Соловьев, – тут быть не может. Ведь Христос, хотя и воскресший, ничего окончательного для нас без нас самих сделать не может. И для подкрепления этой мысли философ сравнивает нынешних христиан с христианами евангельской эпохи. В современном мире, говорит он, мы не имеем и не можем иметь непосредственный, “зримый” контакт, какой имели в прошлом ученики Христа со своим Учителем, нас с Ним связует только духовная нить, а это означает, что “быть христианами” мы можем только вследствие собственной, “нравственной работы”, и только лицемеры и негодяи могут ссылаться на благодать в ущерб нравственным обязанностям человека. В этом, между прочим, также выявляется отличие христианской религии от того типа религиозности, который Соловьев, имея в виду Толстого и его последователей, называл “буддизмом”

“К тому же Богочеловек, – писал он в заключении своего послания Толстому, которое мы здесь цитируем, – не есть всепоглощающее абсолютное восточных мистиков, и соединение с ним не может быть односторонне-пассивным. Он есть “первенец из мертвых”, указатель пути, вождь и знамя для деятельной жизни, борьбы и совершенствования, а не для погружения в Нирвану”[1079].

Поэтому и в своем Предисловии к Трем разговорам, рассказывая, что он прочитал однажды информацию о новой религии, возникшей где-то в