Репортаж о докторе Зорге - Юлиус Мадер

с моего лица на ящик, потом снова взглянул на меня. Я совершенно непринужденно улыбалась, хотя мне было совсем не до улыбок: я же знала, что совсем неглубоко под тарелками лежали первые радиолампы. Мое сердце перестало биться. Но офицер приказал: «В порядке! Все снова тщательно упаковать, ящик заколотить. И чтоб ничего не было разбито!»

Он тиснул штемпель на таможенную декларацию и произнес, обращаясь ко мне, чуть ли не извиняющимся тоном: «Мадам, я знаю, как женщины берегут хорошую посуду. Знаю по своей матери!» Затем он протянул мне на прощание руку. Столпившиеся вокруг пассажиры взирали на нас с удивлением. На горизонте уже показался шанхайский порт.

Так радист советской военной разведки получил затребованный им радиоаппарат, а британский офицер — возможность проявить свои джентльменские качества. Я же радовалась, что хитрость удалась.

В другой раз мне предстояло отправиться по заданию из Токио в Шанхай. Шел 1938 год. Японская армия вела в Китае наступление.

Перед отъездом Рихард еще раз убедительно попросил меня не подвести: «Анни, на этот раз от тебя зависит очень многое, — и добавил в своей шутливой манере. — Ну, ни пуха, ни пера!»

Самые важные сообщения, занимавшие почти десять машинописных страниц, мне пришлось вызубрить наизусть, слово в слово. Одно это уже было очень трудно: тексты, насыщенные фактами и цифрами, листы плотно исписаны — памяти просто не за что было зацепиться. Эту информацию мне надлежало устно передать нашему связному в Шанхае. В целях соблюдения максимальной осторожности мне не позволялось брать с собой никаких записок. Кроме того, мне поручили транспортировку и других материалов — текстов объемом около тысячи машинописных страниц обычного формата. Чтобы их переснять, Бранко Вукеличу понадобилось без малого тридцать узкоформатных фотопленок, каждая из которых имела в длину более метра. Мне не оставалось ничего другого, как прибинтовать туго скрученные пленки к туловищу и бедрам.

Каюту я делила с одной британской корреспонденткой. В то время поездки в Шанхай, в ходе которых использовались, фактически, транспортные коммуникации военного снабжения, ведущие к японо-китайскому фронту, чрезвычайно сильно ограничивались. И каждый, кому удавалось получить билет на пароход, мог в любую минуту подвергнуться проверке, которые японская тайная полиция с ее крайней подозрительностью ко всем и вся проводила без соблюдения даже элементарных норм обращения с людьми. К тому же кругом полно было японских военных. В этих условиях в течение всей поездки я не могла позволить себе даже ослабить повязки на моем теле: нельзя было вызвать ни малейших подозрений ни у кого — даже у англичанки из моей каюты. Неприятные ощущения от сдавливавших тело повязок становились со временем все сильнее. Бедра распухли, при каждом шаге я готова была кричать от боли.

После нескольких дней этого путешествия, наполненных тревогой и страданиями, когда до Шанхая оставалось уже совсем немного, из судовых громкоговорителей вдруг прогремело сообщение, сделанное поочередно на нескольких языках: «Всех пассажиров просят пройти в зеленый салон!», это означало, что вновь пробил час испытаний. Наш багаж японские таможенники незадолго до этого уже тщательно проверили прямо в каютах. Можно было, однако, не сомневаться, что в случае возникновения подозрений проверка проводилась повторно в отсутствие пассажира. Пленки по-прежнему были со мной. Пришлось идти с ними на проверку. Вскоре в салоне собралось около двухсот пассажиров, и все двери его закрыли. Я чувствовала себя как мышь, угодившая в мышеловку. Удары сердца гулко отдавались в висках. Но именно сейчас важно было сохранить хладнокровие. Одна из дверей открылась, за ней виднелся проход, ведущий к леерному ограждению. Перед ней, образовав живой коридор, встали двенадцать полицейских — шесть мужчин и шесть женщин. Еще никогда мне не приходилось видеть такого унизительного досмотра. Мужчины-полицейские проверяли мужчин, женщины — женщин. Со скрупулезной тщательностью досматривалось все: от дамских сумочек и жилетных карманов до обуви, которую заставляли снимать. Японские полицейские ощупывали каждый шов на костюмах и юбках, простукивали подметки обуви и прикладывали подошвы к уху, сгибая их — не раздатся ли подозрительное потрескивание. Женщины в полицейской форме ощупывали груди, бока и бедра пассажирок. Протесты какой-то увешанной драгоценностями англичанки были грубо оборваны ссылкой на законы военного времени. Контроль, естественно, тянулся очень долго. Мне казалось, что меня поджаривают на медленном огне. Оставался единственный выход: в тот момент, когда настанет моя очередь, с разбегу прорваться сквозь заслон полицейских и броситься через леера в море! Попади я в лапы полиции — пыток не миновать; потом либо обезглавят самурайским мечом, либо повесят. Неужели труды Бранко, усилия всей нашей группы пропадут даром? Слова Рихарда не выходили у меня из головы. Не теряя из виду дверь, я изо всех сил прижалась спиной к стене, чтобы как следует оттолкнуться. Один из полицейских ставил один за другим крестики против фамилий в списке пассажиров и проверял паспорта. Моя очередь неотвратимо приближалась, но я не имела права ничем выдать волнения. Думаю, что тот, кому не доводилось пережить подобное, не может прочувствовать все это до конца!

Наконец, в салоне осталось только четверо пассажиров. И вдруг произошло невероятное: японцы внезапно прекратили досмотр. Вероятно, они не рассчитали время, так как пароход уже причаливал. Я чувствовала себя словно родившейся заново, со всей быстротой, на которую были способны подкашивавшиеся ноги, побежала за моим багажом, на всякий случай взяла за руку ребенка, принадлежавшего англичанке с увесистыми чемоданами в руках, и как можно быстрее и незаметнее покинула японское судно, а затем и порт. Материалы я передала связному только на следующий день, поколесив предварительно в нескольких такси по городу, чтобы оторваться от возможного преследования, и убедившись, что за связным тоже нет «хвоста».

Вновь и вновь я спрашивала себя: неужели мне только повезло? Или «помог» мой германский паспорт? Может быть, японцы хотели избежать жалоб со стороны гитлеровских дипломатов? А может, за мной уже следили? А что если японская полиция рассчитывала с моей помощью напасть на след наших связных в Шанхае? Необходимо было соблюдать предельную осторожность. Но времени на размышления не оставалось, так как вскоре предстояло отправиться назад в Токио и опять везти с собой немало сведений, письменные материалы из Центра, а также пачки денег, необходимых для финансирования нашей деятельности; последние, правда, были вне подозрений.

Так практически в каждой поездке приходилось сталкиваться с непредвиденными ситуациями: Для курьера существовала только одна заповедь: доставить материал, который не должен ни потеряться, ни попасть в руки классового врага. От каждого кусочка, фотопленки, от каждого листка бумаги могла зависеть судьба множества людей, которые ничего не знали о нашей