Фаэрн. Ломаная спираль - Владимир Воробьев

от света. Свет сам по себе не мог испугать существо, прожившее эпохи в темноте. Его ментальное давление, заливавшее каверну плотным, удушающим покрывалом, словно ударилось о стену — невидимую, непроницаемую стену иного мира, иных законов, иного эфира. За трещиной было пространство, в котором его власть не действовала. Именно не действовала, как не действует ключ от одного замка в другом. Чужой мир, чужой эфир, чужие правила. Он отступил. Впервые за столетия. Впервые в жизни, которую измерял не годами, а эпохами. Впервые с того момента, как его сознание пробудилось в глубинах, далеко под Отнорком, в каменной колыбели, куда не проникал ни свет, ни звук, ни чужая мысль. Отступил, потому что за трещиной было нечто, чего даже он не мог поглотить. Нечто, что поглощало само — не разумы, а тьму, выжигая её золотым светом, как выжигают каменную гниль. «Что ты сделал?» — голос в голове Кельрака был полон не гнева, а изумления. Чистого, незамутнённого изумления существа, привыкшего знать всё. «Дверь», — ответил Кельрак. — «Я открыл дверь».

Рой замер. Все разом — сотни рабов, застывших на полушаге. Ментальное давление схлынуло — не ушло, но отпрянуло, как отпрыгивает хищник, неожиданно обжёгшийся о добычу. Бехолдеры закрыли свои многочисленные глаза и опустились на камень, как сдувшиеся шары. На мгновение — на одно, краткое, невесомое мгновение — каверна стала тихой. Кельрак обернулся. Одно мгновение — последнее — чтобы увидеть каверну: трупы, кровь, лёд, тела тех, кто не дождался. Увидеть Маяту, закинувшую арбалет за спину и подхватившую на руки ребёнка саргтлин — чужого ребёнка, серого, молчаливого, смотрящего на свет огромными глазами. Увидеть Дугу, вставшего рядом с Маятой, как всегда — молча, плечом к плечу, топор в одной руке, в другой — ещё один ребёнок.

На этот краткий вдох реальность вспомнила, что существует не только Хар'Олот, не только Тень, не только рой и мёртвый город за спиной. Есть ещё свет, воздух, открытое пространство и миры, где камень не давит сверху на плечи. Для илитиири это было почти кощунством. Но для бегущих от смертельной опасности — шансом.

— Туда, — приказал Кельрак, кивнув на трещину. — Все. Сейчас.

Дилаэль не спросил куда. Не спросил зачем. Он посмотрел на свет, посмотрел на рой, посмотрел на своих — живых, мёртвых, раненых — и принял решение за полвздоха.

— Колонна. Раненые в середине. Мригги — арьергард. Ходу.

Саргтлин двинулись — слепые, обожжённые светом, спотыкающиеся о тела — но двинулись, потому что Дилаэль приказал, а Дилаэль не отдавал приказов, которые вели в худшую из возможных смертей. Бинзир шёл, поддерживая Горрука — раненого, тяжёлого, бормочущего ругательства на трёх языках. Рита вела детей, считая головы: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. Все. Кельрак поднял Синаэ. Левая рука — посох, правая — её тело, прижатое к груди, лёгкое, как пустая оболочка. Мёртвый ли'риюс остался на камне позади. Книга Полкотела — в кармане, уменьшенная, ещё тёплая. Всё, что у него было. Всё, что осталось. Он шагнул в свет последним, не считая мриггов. Два чёрных силуэта развернулись к рою и замерли — последняя стена между прошлым и будущим. Они не могли пройти — или не захотели. Мёртвые привязаны к миру, в котором умерли, и их нити не тянутся за пределы ткани бытия. Свет принял его.

* * *

Падение. Вбок. Или вперёд. Или во все стороны одновременно. Или ни в одну из них — слово «направление» потеряло значение, как теряет значение слово «тяжёлый» в невесомости. Тело обрело невесомость, но не ту, что приходит от левитации — привычную, контролируемую, с ясным ощущением верха и низа. Эта невесомость была абсолютной, тотальной, стирающей саму идею опоры. Пространство вокруг превратилось в калейдоскоп. Слои. Пласты. Мембраны реальности, мелькающие мимо, как страницы книги, которую листает ветер. Кельрак видел их магическим зрением — десятки миров, сотни плоскостей, бесконечные вариации одной и той же вселенной, отличающиеся деталями, цветами, запахами. В одном — огонь, сплошной, от горизонта до горизонта, и существа, живущие в пламени, как рыбы живут в воде. В другом — лёд, кристаллический, поющий на частотах, от которых лопались бы барабанные перепонки. В третьем — ничего, совсем ничего, только белизна, бесконечная и равнодушная, как лицо бога, которому всё безразлично. Четвёртый мир был полон воды — тёплой, солёной, тёмно-зелёной — и в воде плавали огни, похожие на ли'риюсы, только больше, гораздо больше, размером с корабль.

Один из слоёв — далёкий, тусклый — мелькнул серым, знакомым, и Кельрак узнал: Теневой план. Эхо его мира, зеркало без амальгамы. А за ним — ещё один, багровый и дышащий, пахнущий серой и кровью. Бездна. Даже отсюда, из межпланарного падения, она тянула к себе, как тянет к краю пропасти, и Кельрак отвернулся, инстинктивно, всем телом, как отворачиваются от костра, к которому подошли слишком близко. Теорема Ильварра оказалась верна. Пространство — ткань. Швы — планы бытия. Он шёл вдоль шва, не вперёд и не назад, а поперёк, через слои, которые никогда не были предназначены для живых существ. Книга Полкотела дала познать формулу высшей магии, которая больше похожа на чудо, чем на науку. Посох стабилизировал прохождение. Заёмная сила — толкнула. Но выбрать направление, точку выхода — этого он не мог. Ни один маг, ни один ритуал не позволял контролировать межпланарное падение, потому что планы бытия не были дорогами с указателями — они были океаном, в котором плывущий подчинён течению. Если только у плывущего нет компаса. Синаэ.

Он не знал — и не мог знать — была ли она в сознании там, глубоко, за стеной комы, за ментальной пустотой, в которую загнал её удар улитаррида. Но её тело, прижатое к его груди, было тёплым — теплее, чем должно быть тело в коме. И тепло это — едва ощутимое, пульсирующее, живое — казалось ему ориентиром. Словно дар пророчицы, даже раздавленный, даже замолчавший, продолжал работать — не словами и не видениями, а теплом. Направлением. Указанием «сюда». Вокруг — люди. Илитиири. Черти. Всех затянуло в разлом, как затягивает водоворот. Дилаэль летел рядом, прижав к груди меч и сохраняя то каменное самообладание, которое, казалось, не отпускало его даже здесь. И все же на его каменном лице впервые было написано нечто, похожее на удивление. Бинзир кувыркался чуть дальше, окружённый остатками иллюзий — они лопались одна за другой, как мыльные пузыри, не выдерживая давления чужого эфира, и иллюзионист впервые за долгие годы был словно голым, без масок,