Фаэрн. Ломаная спираль - Владимир Воробьев

любой его иллюзии. Синева неба — чище, прозрачнее, бездоннее. Иллюзии требовались границы, а здесь границ не было. И был золотой — солнечный свет, от которого каждая капля росы превращалась в маленькую звезду. Бинзир ку'Фреервс, мастер обмана, стоял перед первой в жизни правдой, которую невозможно подделать, и от этого дрожал.

Дилаэль шёл между лежащими. Считал. Иней на манжетах его доспеха таял — впервые за всю его жизнь иней таял сам, без приказа, без волевого усилия, просто потому что воздух был тёплым. Капля скатилась с запястья и упала на траву, и Дилаэль остановился на полушаге, глядя на неё, как на чудо. Потом поднял голову, встретился глазами с солнцем, зажмурился. Открыл глаза. Снова зажмурился. Сказал себе то, что говорил перед каждым боем: «Ты уже здесь. Действуй». И продолжил считать.

Кельрак чувствовал этот мир кожей. Серая кожа дроу, рождённая для мрака, мягкого ссун-света и бледных отблесков фаэрзресс, жглась от солнечного света — уже не книжного, а настоящего: горячего, колючего, настойчивого. Золотые глаза, созданные для тьмы, захлёбывались сиянием. Он прикрыл их ладонью и сквозь пальцы увидел мир полосами: зелень, синеву, золото. Три цвета. Три вещи, которых был лишён с рождения. Ветер тронул волосы — чистый, лишённый подземной сырости и каменной пыли — и Кельрак подумал: может быть это стоило всего пережитого? Не оправдывало потерь, нет, ведь ничто не оправдывает живых перед мёртвыми. Но придавало им вес, превращало бегство в путь. Он ещё раз взглянул на Синаэ, дышавшую ровно и спокойно, и заставил себя вернуться к настоящему.

— Дилаэль, давай дорозы. Маята — помоги с лагерем. Бинзир — разведка, когда вновь сможешь видеть. Рита — все раненые точно на тебе.

Голос звучал ровно и спокойно — так и должен звучать голос того, кто несёт ответственность за всех, даже если сам пока не знает, куда привёл своих доверчивых попутчиков.

Лишь раздав эти первые приказы, он позволил себе снова поднять взгляд к небу.

А дальше пришли совсем приземлённые заботы, не оставлявшие места красивым словам: тень для ослеплённых илитиири, вода, укрытие, проверка местной магии и аккуратная, упрямая борьба за жизнь Синаэ. Возвращение к че'иль Тагник'зур'с, поиски Тазаонара и счёт, который они ещё предъявят Куавитре, не исчезли — они просто стали были отложены на некоторое время. Ведь некоторые долги совершенно точно не нуждаются в спешке.

Путь к свету оказался не наградой и не метафорой, а новым делом. Новым путем, новой вехой — жёсткой, ослепительной, немедленной. Свет ничего не обещал. Он просто был. Но Синаэ дышала, живые ещё держались на ногах, а впереди снова лежала дорога. Этого пока хватало.

* * *

Глава 22

Эпилог

Хронология: позже. По ту сторону Подземья.

Тот, кто ждёт

Трещина закрылась не сразу, а медленно, как затягивается тяжёлая рана в живой плоти. Края разлома, раскалённые золотым светом иного мира, стянулись друг к другу, зашипели, выпустили последний тёплый вздох и сомкнулись с той пугающей естественностью, с какой мир иногда торопится скрыть собственные ошибки. Но шов остался — тонкий, белёсый, почти невидимый обычному глазу и ослепительно яркий для всякого, кто умел смотреть иначе. Мироздание, как выяснилось, тоже умеет носить шрамы.

Мригги рассыпались одновременно и беззвучно, словно горсть пепла, до которой наконец добрался ветер. Походные маяки, державшие остаточный императив Яролила и волю Дилаэля, выгорели при переходе, и чудовищная собранность этих тел мгновенно распалась на прах, кости и металл. Пещера осталась во власти тишины, но не мёртвой, а выжидающей: тела рабов лежали там, где упали, некоторые ещё дышали, некоторые смотрели пустыми глазами, как смотрят существа, слишком долго бывшие чужим инструментом. После катастрофы всегда наступает такой миг — короткий и почти священный, когда никто ещё не знает, что именно пережил, но уже понимает: прежнего мира больше нет.

* * *

Улитаррид сидел на троне из тел и думал. Думать — совсем неподходящее или неточное слово для существа, чей разум вмещал тысячу украденных жизней, чьи мыслительные процессы не имели аналогов в языках смертных рас. Он не думал — он мыслил. Перебирал целые пласты эмоций, абстракцией, фраз и прочего, что мы обычно укладываем в термин «мысль». Как перебирает коллекционер камни в своей коллекции, так улитаррид перебирал воспоминания — не свои, а чужие, выпитые из чужих черепов за тысячелетия — и искал среди них то, что объяснило бы произошедшее. Но он так и не нашёл. Это было что-то совершенно новое. Непривычно новое ощущение, давно забытое, как забывается запах молока для существа, питающегося мозгами после своего перерождения. Он знал всё, что знали его жертвы. Знал магию илитиири и дуэргаров, знал некромантию личей, знал шаманизм дерро, знал тысячи фрагментов тысячи жизней — от крестьянина до архимага. Ни в одном из этих фрагментов не было того, что сделал полукровка.

Грубая магия. Этот термин он помнил из разума одного из выпитых магов — ещё тех времён, когда Отнорок был живым городом. Нестабильная, хаотическая, презираемая арканными школами, считавшаяся признаком дефектного дара. И именно эта презренная сила распорола ткань между мирами, как нож распарывает шёлк. Не потому, что была сильнее — потому, что была иной. Родственной самой ткани. Ниткой, способной распустить полотно, потому что сама из него соткана. Интересно. Слово было неточным, но лучшего у него не было. Язык — любой язык — придумали существа, чьи мозги он ел на завтрак. Для его собственных мыслей язык был тесен, как пещера для облака.

Улитаррид посмотрел на шрам в воздухе — тонкую белую линию, висящую в центре пещеры. Шрам пульсировал. Едва заметно, на частоте, неуловимой для большинства органов чувств. Но его шесть щупалец, каждое из которых было самостоятельным органом восприятия, чувствовали пульс отчётливо. Шрам был не просто следом. Шрам был дверью. Закрытой, запертой, заросшей — но дверью. Двери можно открыть снова. Нужен только ключ. Он знал, каким был ключ. Он запомнил — каждое слово ритуала, каждое движение потока, каждый обертон заёмной силы. Запомнил, потому что это было в его природе — пожирать знание, как другие пожирают пищу. Он бы не смог воспроизвести ритуал — его разум и его сила работали иначе, на иных частотах, по иным принципам. Но знание хранилось в нём, как хранится яд в железе змеи — не для собственного употребления, а для того, чтобы однажды вложить его в чужие руки. Улитаррид развернулся к выходу из каверны. Медленно, величаво, как разворачивается ледник. Рабы, лежавшие на