Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

— Ужас-то какой.

— Я слышал, что Палемон кого-то на агоре ограбил, — сказал учитель, — потому и сбежал. Так что тут эмпуса не причём.

— Ты ври, да не завирайся, — резко возразил Демострат, — Палемон мухи не обидит, я давно его знаю.

— А я слыхала, что видели его с той бабой, вдовой заезжей, что папирусами торгует. Он от неё выходил с каким-то мальчишкой.

— Говорят, она сага.

— Ужас-то какой! А мальчонку-то, мальчонку тоже порешили?

— Так немудрено, когда тут здоровых мужиков досуха выпивают.

— Мальчишка-то из местных? — растягивая слова, спросил рыжий верзила, по виду сущий варвар. Он, как и все, грел уши у фонтана и грыз фисташки, сплёвывая скорлупу прямо на мостовую.

— Да вроде нет. Не слышно, чтобы дети пропадали.

— Из рабов? — уточнил варвар.

— А ты с какой целью интересуешься? — подозрительным тоном спросил Демострат.

Варвар не ответил. Он всем своим видом демонстрировал скуку.

Демострату он не нравился. Эта рожа уже примелькалась и в порту, и на агоре. Чуть меньше месяца рыжий в городе торчал. И про мальчика из даков не первый раз спрашивал. Но в последнее время как-то лениво, будто занятие это ему давно надоело.

— Вы, мужики, ночью по домам сидите, — посоветовала кожевеннику толстуха.

— А вы, бабы, с дрекольем по улицам ходите, — оскалился в ответ Демострат, — как тварь попадётся — так дубьём её. Она, говорят, сама баба. Голая тут шныряет.

— «Волчица» что ли?

— Может и так. Давно пора все эти «волчатники» спалить.

— Ага, и весь город заодно.

В этот момент из переулка, прижимая к груди связку свежесрезанных ивовых прутьев, появился юноша. Он шёл быстро, глядя прямо перед собой и ни на кого не отвлекаясь. Босые ноги шаркали по пыльной мостовой, поднимая мелкие облачка золотистой пыли.

— О, и этот такой же, — отметила толстуха.

— Герпилл! — окликнул юношу Демострат, — твой хозяин теперь решил торговать корзинами?

Несколько женщин засмеялись.

— Верно, очухался и сообразил, что трава до Харона доведёт!

Герпилл не замедлил шага. Его плечи напряглись, он сгорбился и втянул голову.

— Чего это он? — удивилась толстуха.

— Может провинился в чём и Салмоней сейчас отделает его этими прутьями? — предположил кожевенник.

Раб скрылся в доме, а на улице возникло трое «бодрствующих». Они были облачены в стёганные субармалии и паннонские шапки. Двое вооружены копьями и щитами. Третий нёс в руках дымящийся горшок, источавший резкий запах неопределённой природы. Вся троица периодически кашляла.

— О, защитнички наши.

— Сейчас провоняют тут всё.

— Больше трёх не собираться! — визгливо крикнул вигил с горшком, — приказ иринарха!

— Ещё не ночь! — ответил Демострат.

Однако многие послушались. Народ стал расходиться.

Рыжий варвар, что спрашивал про мальчишку, отправился в сторону порта и вскоре вошёл в стабулярий «Драный карбатин». Здесь обитала свободнорожденная беднота, ночевали матросы и члены «портовой коллегии» — воры и душегубы всех мастей.

Карбатины — закрытые башмаки.

Тут каждый вечер гудели, били морды, трахались — в общем, отдыхали после праведных трудов. Раз в несколько лет новый свежевыбранный иринарх, не слушая советы опытных товарищей, порывался вычистить это осиное гнездо и на улицах случалось очередное «вступление Пирра в Аргос». С такими же результатами, как у эпирского царя. Только без участия слонов, о чём неизменные победители сожалели — это изрядно приукрасило бы событие.

Ни местные политархи, ни люди проконсула так ни разу не преуспели. «Портовая коллегия» Фессалоникеи представляла собой копию Субурской или Авентинской в миниатюре. Там никто из принцепсов не смог порядок навести, и здесь так же. А потому что и в Риме, и тут давно всё возглавили уважаемые люди. Чьи имена совсем необязательно произносить.

Рыжий варвар дёрнул дверь заведения, изнутри пахнуло сыростью и кислым запахом блевотины. Где-то в глубине громко треснул кувшин. Вроде не об пол. Наверное, о чью-то голову.

— Мекистий! — хрипло пропел в полумраке женский голос, — угости меня? А я тебе отсосу!

— Отвали, — огрызнулся варвар Мекистий, которого на самом деле звали Мокасок, но никто здесь не мог это выговорить.

— Ну дай денежку-то, — продолжился скулёж, — что тебе стоит?

— Сказал — отвали!

Он прошёл вглубь небольшого зальчика, слабо освещённого с двух концов масляными лампами. Здесь стояло несколько грубо сколоченных столов, прилавок с отверстиями под горшки.

Половина столов ещё пустовали. За одним играла в кости небольшая компания. За другим в одиночестве сидел, обнимая кувшин, косматый здоровяк, шириной плеч подстать Мокасоку.

Рыжий приземлился на скамью напротив.

— Ну и напердели… Аж глаза режет.

Полусонный верзила разлепил один глаз и посмотрел на рыжего мутным взором. Промычал нечленораздельно:

— Нда прве… С-с-са…

— Страммила, ты чего какой смурной? Сегодня проветримся, погуляем, — пообещал Мокасок.

Лохматый Страммила помотал башкой и выговорил чуть более разборчиво:

— Много ты нгуляш-ш…

Он покачал в руке кувшин. Внутри булькнуло. Верзила запрокинул пасть и сделал большой глоток. После чего протянул сосуд рыжему.

— Откуда сомнения? — спросил тот, тоже отпив.

— Про эмпусу слыхал? — взгляд Страммилы прямо на глазах приобретал осмысленность, а речь твёрдость. Видать внутри кувшина плескалось могучее лекарство.

— Кто не слыхал. И что? Пересрался уже?

— На улицах никого не будет, — сказал Страммила, — кроме мяса с палками.

— Ты что, испугался? Да там на один укус.

— Визжать будут. Весь город сбежится. Что потом? Валить отсюда?

— Может и валить. Мне тут надоело. И парня нет. Может и не было.

— Был, — уверенным тоном заявил Страммила, — отец не ошибается.

— Отец… У меня от его нудежа башка уже раскалывается. Валить надо отсюда подальше, может отстанет.

— Не отстанет.

— Ну не так громко будет зудеть, — Мокасок потёр виски.

— Мекистий! — на колени рыжего бесцеремонно уселась возникшая из ниоткуда голая девица, что выпрашивала «угощение», когда он вошёл. Её рука скользнула ему в пах, — давай попрыгаем.

— Да уйди ты, дура! — рявкнул он, отпихнув её, — не видишь, у нас важный разговор?

— Чё, не стоит что ли? — огрызнулась она и добавила, — малакион.

Малакион — ласковое обращение — «дружочек», «душенька», а также «мягкотелое», «моллюск».

Мокасок поднял на «волчицу» столь свирепый взгляд,