Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

— Судьбой сестры? — переспросил Луций.

— Калвентий сумел раскопать его мотивы. Рассказал мне на днях. Я знала про сестру, но не думала, что там всё так… непросто. Недостойное пренебрежение людьми, за которых я в ответе. Мне стыдно.

Она вкратце пересказала Луцию, что узнал иринарх. Диоген покачал головой. Да уж. Печальная история.

— Ты защищал меня сегодня…

— Пустое. Нелепые косноязычные попытки. Мне тоже очень стыдно, я мог бы раздавить их без труда, поставить на место. Они бы осознали себя ничтожными червями.

— Нажил бы врагов.

— Я и без того в их глазах видел неприязнь. Стоит ли с такими иметь дело?

— Ты прав. А я что-то сегодня сама не своя. Не стоило соглашаться.

— Да и меня… какое-то странное оцепенение… сковало.

Софроника грустно улыбнулась.

— Зайдёшь ко мне?

Сердце Луция забилось чаще. Да что там, оно просто готово было выпрыгнуть из груди. Пока он шёл за Софроникой, воображение услужливо нарисовало множество картин, одна другой соблазнительнее.

Но Софроника привела его не в спальню, а в таблиний. Уселась за стол, предложила ему вина и стул рядом. От первого Луций отказался. Изрядно уже выпил. Не хотелось… опозориться.

— Наверное, я согласилась прийти на этот пир, потому что устала. От каждодневной обыденности. Давно не представлялась возможность вновь окунуться в этот поток — изящную игру ума. Антиной прослыл любителем софистики, и я подумала…

Она не договорила.

— А ты очень умный человек, Диоген. Начитанный. Я бы сказала — всесторонне развитый.

Она словно невзначай коснулась его руки. Правой. Луция будто молнией ударило. Он сглотнул. Его буквально трясло от возбуждения. Софроника улыбнулась, встала из-за стола, взяла что-то с полки. Это была табличка, для письма. Только необычная. Глиняная.

— У меня есть для тебя нечто любопытное. Взгляни.

Табличка была покрыта странными значками. Это явно некое письмо, но язык ему незнаком.

— Не понимаю, — признался Диоген, — что тут написано?

— Прости, — спохватилась Софроника, — всё время забываю… Ты ведь уже знаешь, я считаю своим призванием сохранение древнейших книг. И даже просто обрывков утраченного знания. Не все из них можно показывать другим. Может быть, позже. Иные ждут своего часа уже давно. Но в этом письме нет ничего опасного. Просто список, составленный Одиссеем.

— Одиссеем? — оторопело переспросил Луций.

— Ага, — улыбнулась Софроника, — тем самым, который был царём Итаки.

— И что же тут написано? Ты можешь прочитать?

Она кивнула.

— «Для храма Владычицы Атаны — овец десять голов, вина двадцать амфор, и золотой браслет».

Она замолчала.

— Это всё?

Кивнула.

— И это подлинное письмо Одиссея?

— Составлено его рукой.

Диоген выдохнул. Что вообще происходит? Она играет с ним?

Он поднялся.

— Я думаю, мне пора.

— Мы ведь ещё поговорим? — спросила Софроника, — мне кажется, начало было неплохим.

— Да-да… Конечно… Спокойной ночи.

Он двинулся к выходу. У двери его за рукав поймала Миррина.

— Диоген! Я приду завтра в лавку, убраться надо в ней.

— Приходи, — кивнул он отстранённо, повернулся и побрёл домой.

Глава XXI. Дети ночи

Три дня до августовских календ, Фессалоникея

28 июля.

Вечерний бриз, тёплый и упругий, шуршал листьями платанов, гнал по переулкам клочья дыма и теребил выцветшие полотняные навесы над лавками.

По улицам тянулся тяжёлый запах рыбы — рабы катили тачки, нагруженные свежевыловленными анчоусами за город, где располагались каменные ванны для приготовления гарума. Торопились обернуться до закрытия ворот.

Дельцы, владевшие ваннами, устраивали новые всё ближе к городу, чем вызывали лютую ненависть местных обитателей, ибо зловоние, коим сопровождалось многомесячное гниение рыбы, пересыпанной солью, легко преодолевало стены.

Все любят гарум — и эллины, и римляне. Но терпеть соседство с ваннами, где в эту «приправу для всего» однородную и жидкую, превращается протухшая рыба — никто не горел желанием. Однако властям пресечь сие безобразие было сложно — запрет касался приготовления гарума в городах. К тому же, покрывая этих предприимчивых людей, кое-кому удавалось поднять тысячу-другую сестерциев. Или миллион. Как повезёт.

На некоторых улицах запах рыбы перебивался резкими нотками уксуса и лука из открытых дверей таберн и термополиев. Пахло прогорклым маслом. Из переулков несло мочой, а возле общественного фонтана воняло ослиным дерьмом — здесь несколько погонщиков поили своих животных. И над всем этим витал пряный шлейф — корица и тмин, мирра и ладан. Он тянулся из дома фармакапола Салмонея.

Неподалёку, у того самого фонтана, собралось несколько женщин с кувшинами. В ожидании очереди, излив праведный гнев на погонщиков за то, что их ослы засрали весь город и дерьмо скоро перельётся через стены, дамы принялись обсуждать более интересные дела. На шум и сплетни подтянулись и другие прохожие.

— Видела Салмонея сегодня? — спросил кожевенник Демострат толстую женщину, — идёт, будто его кто за ниточки дёргает.

Круглая, как спелый гранат, дама с обветренным лицом, поправила корзину с луком, висевшую у неё на сгибе локтя.

— Сам от своих зелий вконец окосел, — фыркнула она.

Второй из присоединившихся мужчин, худощавый старичок, местный учитель грамматики, с ученическими табличками подмышкой, молча слушал, поглаживая козлиную бородку, и настороженно поглядывал на дом фармакопола.

— И это ведь уже почти месяц так, — проговорил он негромко.

— Да? — удивился кожевенник, — а с чего это он? И впрямь травы своей надышался?

Учитель пожал плечами.

— Говорят, это заказ иринарха. Якобы Салмоней составил вонючую смесь и окуривал ею «бодрствующих». Чтобы эмпусу отпугнуть.

При слове «эмпуса» женщины заохали.

— Да что же это они?! Этак получается — себя обороняют! А должны наоборот — тварюгу приманивать!

— Вот так всегда, начальство спасётся, а простым людям как быть?

— Поменьше ночью шататься, — заметил Демострат, — тварь забулдыг загулявших хватает, в дом не лезет.

— Это верно, — кивнул учитель, — все трое выпитых — пьяная матросня.

— Четверо, — мрачно возразил Демострат, — Палемон ещё пропал.

— Так ведь тело не нашли, — заметила толстуха, — а оно у него вон какое приметное, поперёк дверей шире.

— Сейчас-то, поди, схуднул, — сказала другая женщина, — как те