Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

— Вакханалии запрещены законом, — заметил Басс.

— А законы все и всегда соблюдают? — хмыкнул Палемон.

— Ну… по справедливости, кое-кто из местных матрон от скуки придумывает себе развлечения. Но оно, скорее, опасно для их мужей, нежели для города. Вот в прошлом году Ливия устроила…

— Я говорю не о матронах, — перебил его Палемон.

Калвентий вдруг понял, что здоровяк и не думает шутить.

— Мне нет дела до знатных пьяных баб, которые от скуки готовы поиметь всех своих рабов. Я говорю о бассаридах. Вакханках. Настоящих, иринарх. Тех, что могут свести с ума целый город. Ты слышал о происшествии в Анфеме прошлой осенью?

Калвентий медленно покачал головой.

— Напиши коллеге в Фессалоникею.

Палемон соскользнул в воду, окунулся, вытер лицо и сказал:

— Здесь, в предгорьях, есть заброшенный храм Диониса.

Это прозвучало не как вопрос.

— Что-то я о таком не слышал, — удивился Калвентий, — храмы есть, но, чтобы заброшенные…

— Он скрыт в пещере. О ней немногие знают.

— Так это варварское капище?

— Храм Диониса, — упрямо нагнул голову Палемон, — не варварский. Но и не эллинский. Ему тысяча лет. Людям там находиться не стоит. А вот волкам… Я бы туда в первую очередь заглянул, если бы их искал.

Калвентий помрачнел.

— Может и заглянем.

— Со мной, иринарх, только со мной. Волки порвут твоих людей. А если там не волки, если бассарида и обезумевшие сатиры… С нею не справится никто. Вообще.

— Кроме тебя? — прищурился Калвентий.

Палемон усмехнулся.

— У меня это от прадеда. Я, иринарх, в некотором смысле, знаток безумия. В том числе и на собственной шкуре испытал.

Калвентий покусал губу. Сам признаётся, что сумасшедший? И ведь чрезвычайно опасный. Уж в чём, а в головорезах иринарх хорошо разбирался. Но очень странная просьба. Предложил услуги, но даже не заикнулся о деньгах. Готов рисковать шкурой. Чьей? Своих гладиаторов? Почему-то Калвентий был уверен — этот полезет в пасть ликантропу первым, а «ячменники» так, на подхвате.

— Один ничего не решу. Нужно поговорить с эдилами. Может даже с дуумвирами.

— Так высоко лезть не стоит. Поговори с эдилами.

— Надеюсь, Фронтон вернётся живым и здоровым, — пробормотал Басс, — если твои слова правдивы, я теперь буду переживать за него десятикратно.

— Ты, главное, не делай резких движений. Без меня. С тебя станется послать за ним стационариев. Они могут угодить в ловушку.

Калвентий посмотрел в опустевшую чашу. На языке вертелся вопрос о мотивах. И он решился.

— Ты, я вижу, парень простой и прямой, потому я тоже спрошу прямо. В чём твоя выгода, Палемон?

— Ты ведь жрец Геракла, Калвентий. Ну или Геркулеса, если тебе так больше нравится. Ты помнишь, в чём была его выгода? Ради чего он совершал свои подвиги? Что он получил за это?

— Бессмертие, нет? И ты, стало быть, тоже обречён кем-то свыше? Рисковать шкурой безо всякой платы? Ради чьей-то прихоти?

Палемон еле заметно поморщился. Калвентию показалось, что он ожидал другого ответа.

— Нет. Я свободен. Но так уж вышло, что я простой мусорщик, Калвентий. Мусор сам себя не уберёт.

Глава XX. Симпосион

Палемон покинул термы первым. Диоген задержался подле Калвентия. Он расслышал только часть их разговора, но ничего выпытывать не решился. Вернее, ещё как решился, только о другом.

— Калвентий, вот ты меня просил сегодня послужить твоим щитом. А можешь, хотя бы вкратце рассказать, что это за люди, которых ты… опасаешься?

Иринарх взглянул на него, будто только что увидел.

— Люди? Какие люди? А, эти…

Он помолчал немного. Видно было, что мысли его далеко, всё ещё продолжают диалог с Палемоном. Наконец, произнёс:

— Пир устраивает Антиной. Гай Юлий Антиной. Он сын Юлия Филокида, который владеет откупом на золотых рудниках в Пангейоне. Один из двух главных здешних богатеев. Гражданство предки получили от самого Божественного Августа за услуги при учреждении здесь колонии. Молодой человек, как ты понимаешь, родился даже не с серебряной, а с золотой ложкой во рту. Со всеми отсюда вытекающими.

— Ясно, — ответил Луций, — избалованный богатенький мальчик.

— Вроде того. Вокруг него постоянно роится местная молодёжь, но не наши. Не римляне.

Диоген решил это самое «не наши, не римляне» пропустить мимо ушей и не развивать.

— Эвримах, Агелай, Ктесипп, — перечислял Калвентий, — Писандр, Димоптолем. Некоторые — сыновья богачей, как, например, толстый Агелай и Писандр. Другие бедные — Эвримах и Ктесипп. Но Антиной всё равно водит с ними дружбу, покровительствует, ссужает деньги.

— Почему?

— Они его развлекают. Он считает себя философом. Ктесипп у них самый нищий, но при этом весьма начитанный, он Антиноя в основном и развлекает разговорами. Про Эвримаха знаю, что он тоже кичится, будто знаток писаний всяких там Плутархов-хренотархов. Но этот больше по части пыль в глаза пустить. Как мне кажется. Тебе признаюсь — их речи слишком заумны для меня, они это чувствуют и всегда стараются поддеть. Потому ты мне и нужен. Отвлечёшь на себя. Но если начнут смеяться, дескать, легионер, твердолобый мул — я впрягусь. Своих не бросаем.

— Эвримах и есть главный насмешник, что тебя раздражает? — догадался Луций.

— Верно. Короче, это свора клиентов, которая каждый день сидит под дверями патрона в ожидании, что он им кинет кость, возможно с куском мяса. За это они ходят перед ним на задних лапах, гавкают по команде и только то, что ему приятно.

Калвентий и Диоген вернулись в аподитерий, оделись, вышли на улицу. Неподалёку от бань возле Эгнатиевой дороги на перекрёстке располагался скафис, солнечные часы в виде полусферической каменной чаши с делениями, в центре которой торчала палка-гномон. Калвентий заглянул туда.

— Пожалуй, нам уже пора.

Они отправились к дому Антиноя.

Луций прежде в зажиточных домах бывал, потому роскоши не слишком удивлялся. Дом Цельса в Эфесе и выстроен богаче, чем у македонского откупщика, и внутри обставлен шикарнее.

На входе в триклиний Диогена встретили две симпатичные девушки с цветочными гирляндами в руках. Он подмигнул им обеим и наклонил голову. Девицы захихикали, надели на него благоухающий венок из роз и белых лилий. Гости сели на предложенную лавку, рабы омыли им ноги и втёрли в них какое-то душистое масло. Луций потом едва не поскользнулся на полированных мраморных плитах.

Диоген переступил