Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

Пока рабыня? Что она имеет в виду?

— Ещё как замечают!

— Ой, не нуди! Вот, я тебе одежду принесла. Потом вот это наденешь. И вот это.

— Это что, гиматий? Почему он такой… вызывающий?

— Он просто яркий. Будешь самый красивый. Нельзя же на симпосион идти в обносках.

— Я нормально одеваюсь, — обиделся Луций.

Миррина слушать не стала и сложила на полку одежду. Всё-то у неё получалось всегда аккуратно.

— Тунику снимай, заберу стирать.

— Потом заберёшь, — Диоген покраснел. Ему показалось, что весь аподитерий только на них и смотрит.

Миррина фыркнула.

— И вот ещё тебе гребень. Обязательно причешись. Говорят, тонсор тут дерёт безбожно, лучше с ним не связывайся.

Тонсор — банный цирюльник.

— Дерёт? — пробормотал Луций.

— Во всех смыслах, — произнесла Миррина с таким серьёзным видом, что Диоген едва не рассмеялся, — хотя, я бы тебя подстригла. Давай помогу снять деревяшку.

— Я сам!

— Сам… — проворчала девушка, — неудобно же.

— Миррина, я каждый день сам снимаю и оде…

— Ой, не нуди! — перебила она его до умиления сердитым голосом, и таки расстегнула ремни на искусственной руке.

После чего Диоген уже не выдержал и выпроводил её из раздевалки. Встал спиной ко входу и неловко стянул тунику через голову. Обернулся.

Дверь осталась приоткрыта и за ней виднелся любопытный глаз. Луций покраснел ещё больше. Глаз исчез. Послышались лёгкие удаляющиеся шаги.

— Если нагая со мною затеет борьбу за одежду, буду я рад сочинять целые тьмы «Илиад», — смущённо пробормотал Луций строки Валерия Катулла.

— Нынешние дамы терпеть не могут бань, где нет мужчин, — усмехнулся один из свидетелей их разговора.

Диоген возмущённо повернулся к нему, собираясь заявить, что Миррина не такова, но сказать ничего не успел, потому что сосед того мужчины, молодой человек, на вид ровесник Луция или несколько младше, выдал:

— Этим же женщинам жарко бывает и в тонкой накидке, нежность их жжёт и тонкий платок из шёлковой ткани.

Луций нахмурился и забыл всю свою отповедь. Это снова оказался один из тех насмешников, что он видел уже дважды.

— Ты, уважаемый, знаток Ювенала? Читал «Сатиры»?

— Кое-что, — уклончиво ответил тот.

— Но, должен бы знать, что сразу за этим строками становится ясно, кого осуждает Ювенал. Эта девушка не такова.

Его собеседник усмехнулся. Спросил:

— Ты ведь Диоген, грамматик Софроники?

— Верно. Раз уж знаешь меня, представься и ты.

— Моё имя Эвримах, — ответил молодой человек, — так вот, насчёт того, что там дальше следует. И твоей хозяйки, кстати…

— Она мне не хозяйка, — резко ответил Диоген, — я свободный человек и римский гражданин!

Эвримах едва заметно дёрнул щекой.

— Да, мы наслышаны.

«Мы?»

— Речь не о тебе, а о Софронике. Как там сказано? «Разве может быть стыд у этакой женщины в шлеме, любящей силу, презревшей свой пол».

— Причём здесь это?

— А ты не знал? — усмехнулся Эвримах, — ни разу не видел, как Софроника уезжает по делам и копьё в свою повозку складывает? Меот как-то приносил ей подарок, так видел — она в перистиле с этим копьём упражнялась! И весьма недурно, Меот в этом деле понимает. Так вот, знаешь ли, каковы господа — таковы и рабы.

Диоген пропустил последние слова мимо ушей.

— Кто такой Меот?

— Раб Антиноя. Оставь его, он не стоит расспросов.

«Вот как? Значит, этот самый Антиной присылает Софронике подарки уже не в первый раз?»

Это заинтересовало Луция куда больше, нежели копьё.

— На дорогах может быть небезопасно, как одинокой вдове защитить себя, если дела требуют поездок?

— Кто же спорит. Но состоятельная вдова способна нанять внушительную охрану. А Софроника, как ты мог вчера убедиться, деньги взвешивает. Немногим в этом городе по средствам поставить трагедию, да ещё и не с одним-двумя актёрами, а с четырьмя. И хором!

Non numerat, sed ponderat pecuniam — «не считает, а взвешивает деньги», т. е. их очень много. При зарождении древнегреческого театра актер был один. Эсхил ввёл второго. Потом их стало больше, но часто всё равно меньше, чем персонажей в постановке. Играли они в масках сразу несколько ролей.

Диоген нахмурился. Его тоже поразили эти затраты, несопоставимые с известным ему источником дохода. Но сейчас следовало разобраться с этим неприятным насмешником. Луций уже собирался дать ему гневную отповедь, но тут в аподитерий вошёл Палемон.

— Хо, Диоген, и ты здесь? Радуйся.

Они поздоровались, а когда Луций снова повернулся к Эвримаху, тот уже ушёл.

Палемон быстро разделся и они вдвоём вошли в тепидарий. Здесь было тепло, теплее, чем на улице, и очень красиво. Стены расписаны деревьями, среди которых гуляли лани и перелетали птицы. Вдоль них стояли ложа, на некоторых рабы-массажисты мяли посетителей. В тёплом бассейне отдыхало несколько человек.

Палемон огляделся по сторонам. Луцию показалось, что он кого-то искал. Похоже, не нашёл и заявил:

— Пошли, погреемся. Здесь слишком прохладно.

Он потащил Луция в кальдарий. Помещение это было небольшое, не украшенное, не расписанное, что не удивительно — никакая роспись не выдержала бы жары и пара.

Диоген сжал зубы и начал пританцовывать — пол обжигал ступни. Под ним находился гипокауст — трубы для горячего воздуха от главной банной печи-профурнии. В кальдарии царил полумрак, освещался он жаровней, от которой было больше тепла, чем света.

Жарило тут неслабо. Диогена хватило ненадолго. Он уже порывался убежать, но Палемон удержал его, заговорив зубы. Обсудили они последние новости инсулы Афанасия, вчерашний праздник.

Ну как «обсудили» — Диоген отвечал односложно, ему даже дышать было тяжело, не то, что говорить. А здоровяку хоть бы что.

Потом Палемон натёрся маслом, и банщик-трактарор принялся скоблить его могучее тело стригилем, сгоняя грязь вместе с потом. Последовал его примеру и Луций. Зря что ли сюда пришёл?

Они вернулись в тепидарий.

— Хо! — воскликнул Палемон, — вот он где! В холодной прятался от меня, не иначе!

Палемон имеет в виду фригидарий, помещение с холодным бассейном.

Диоген увидел в воде Калвентия Басса. Тот вальяжно привалился к бортику бассейна, держа в руках чашу с вином. К нему, на удивление Луция, и подошёл Палемон, сел на бортик, свесив