Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

Ретемер — истинный германец, высокий, белокурый, широкоплечий. Книва ниже на голову, рыжий, скорее жилистый, нежели массивный. Хотя мышцы и у того, и другого выделялись весьма рельефно.

Феррат, рассылая воздушные поцелуи публике, взошёл на помост. Зрители визжали от восторга, особенно женщины на верхних рядах. Тут было, от чего возбудиться. Ретиарии сражались без шлемов, а «Железный» весьма хорош собой и побывал в постелях многих матрон по всей Македонии, пока их мужья пеклись о благосостоянии городов в Советах декурионов. За его пот после боя иной раз даже случалась драка с визгом и вырыванием волос.

Пот гладиатора считался сильнейшим афродизиаком.

Секуторы подошли к краю помоста. Их вооружение было подобно тому, что использовали мирмиллоны. Отличались шлемы. У мирмиллонов они с решетчатой маской, с широкими полями. У секуторов гладкие, с круглыми отверстиями для глаз, и без полей. Всё для того, чтобы в маске не мог застрять трезубец.

— Сказано же было — пять пар, — ворчал кто-то недовольный.

— Ах, не нуди! Так интереснее.

Феррат принимал горделивые позы, потрясал трезубцем. На двух секуторов смотрел сверху вниз, как на говно. И даже крикнул:

— Почему их только двое? Несите ещё столько же!

Публика билась в экстазе. Неравный, на первый взгляд, бой, ретиария совершенно не беспокоил. Многие знали, что он и не на такое способен.

Эдил поднял руку. Под ногами Феррата на помосте лежали две горки каменных ядер, каждое с крупное яблоко размером. Подспорье ему, ведь он практически без защиты должен противостоять двум тяжеловооружённым воинам.

Эдил приготовился подать знак. Феррат взял и сеть, и трезубец в левую руку, нагнулся и подобрал два камня. Один и без того перегруженной левой прижал к груди, второй играючи подбросил и поймал.

Ретемер и Книва положили подбородки шлемов на кромки своих щитов.

— Начинайте!

Ретемер взлетел по крутому пандусу почти на самый верх и тут его щит вздрогнул от могучего удара. То был первый камень «рыбака». А второй через мгновение прилетел хатту в голову. Оглушенный секутор свалился с помоста.

Помпоний аж вспотел.

Феррат стремительно повернулся к второму противнику и своевременно остановил его, ударив трезубцем в щит в опасной близости от горла Книвы, хотя и прикрытого подбородком шлема.

Книва попытался рубануть по древку, но трезубец исчез, чтобы через мгновение скользнуть по маске секутора в опасной близости от глазниц.

Маркоманн отмахнулся мечом, но его опять постигла неудача. «Железный» захватил клинок трезубцем и, используя мощный рычаг, легко и непринуждённо вывернул из пальцев Книвы. Кувыркаясь, меч улетел в сторону проскения. А «рыбак» в прыжке ногой ударил в щит и столкнул с помоста обезоруженного противника.

Оба германца растянулись на плитах орхестры, а Феррат под восторженный рёв толпы снова принял горделивую позу победителя и вскинул руки.

Книва поднялся первым, но озадаченно остановился. Завертел головой по сторонам в поисках улетевшего меча. «Железный» издевательски подвигал тазом, изображая совокупление.

Дамы визжали громче всех.

Очухался Ретемер, поднялся на ноги. Вопли толпы он слышал плохо, голова гудела, в ушах шумело. Однако, собравшись, он снова полез на помост.

Феррат вновь метнул в него камень, но секутор на сей раз подставил щит под углом. Чего «рыбак» и ждал. Он сделал стремительный выпад в открывшийся живот противника. Ретемер отпрянул, но трезубец всё же оставил ему кровавые отметины, проникнув, правда, неглубоко. Менее, чем на ноготь.

Хатт удрал с помоста.

Тем временем прибежал маркоманн, который нашёл меч и вернулся. «Рыбак» вновь отогнал его, не давая взойти и на середину пандуса.

Ретемер вспомнил наставления Палемона, что действовать надо слаженно, напасть одновременно, но претворять в жизнь сию очевидную премудрость бросился с опозданием и ретиарий успел отбиться от Книвы, после чего с разворота метнул сеть в хатта. Того накрыло с головой, свинцовые грузики закрутились вокруг тела и запутавшийся секутор спрыгнул с помоста сам, спасаясь от трезубца.

Феррат не замирал ни на мгновение, он уже снова отгонял Книву, метнул в него камень, а потом, недолго думая, прыгнул вниз, добить Ретемера.

— Разве это допустимо? — спросил Филадельф, — они должны биться на помосте.

— А кто ему сейчас запретит? — возразил Фронтон.

Помост опустел, а Феррат подлетел к лежащему Ретемеру. Ударил. Спелёнутый хатт чудом успел качнуться в сторону. Трезубец высек искры из камней, а Ретемер в следующее мгновение перекатился назад, лёжа извернулся, как акробат, махнул ногой и подсёк колени «рыбака».

Феррат упал на задницу, а через мгновение к нему подскочил Книва и всадил сзади меч под ключицу. Выдернул и ударил снова, более прицельно.

В театре воцарилась гробовая тишина.

Хатт выпутался из сети. Маркоманн помог ему встать и оба германца поднялись (вернее, вползли) на помост.

— А-а-а-а! — возопил Гай Помпоний, а следом за ним и весь театр.

Солировал в этом тысячеголосом хоре волчий вой Секста Креонта.

Палемон, не отрывавший напряжённый взгляд от кончиков мечей своих подопечных, расслабленно выпрямился, сложил руки на груди и улыбнулся.

Глава XIX. О волках и вакханалиях

На следующий день, когда завтрак уже закончился, а обед ещё не думал начинаться, Палемон постучал в дверь дома иринарха. Представился. Домашние рабы покосились на него подозрительно, но ответили, что хозяин отправился в термы. Но и потом застать его не удастся, ибо он приглашён на симпосион. Палемон рассудил, что мытьё не повредит и тоже двинул в сторону бань.

Эта мысль в то утро пришла в голову не ему одному.

Диоген вошёл в аподитерий, огляделся. Народу ещё немного, человек пять. Он сел на лавку и принялся расшнуровывать ремешки на сандалиях-солеях. Одной рукой получалось неловко. Кое-как справился.

Аподитерий — раздевалка в термах, римских банях.

— Диоген! — окликнул его знакомый голос.

Девичий.

Луций аж подпрыгнул.

В прежние благонравные времена, в небогатых городках и маленьких банях, где не было раздельных помещений для мужчин и женщин, утром посещали термы только дамы. Сейчас всё поменялось даже в Риме, а в Ахайе, Македонии, Вифинии и Азии, то есть там, где доводилось бывать Луцию до того, как он встал под «Орла», стыдливость квиритов, ныне по мнению иных моралистов безнадёжно развращённая, и вовсе не ночевала. Впрочем, раздевалки во многих термах, и в Филиппах тоже, были всё же раздельными и обнаружить здесь Миррину он никак не ожидал.

— Ты… как здесь? Тебе нельзя.

— Ой, да ладно.