Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

Антиной занял положенное ему место. На самом почётном, «высшем» возлёг эдил Публий Гостилий Филадельф и справа от него супруга — Марция.

Ложа в триклинии-столовой располагались вокруг стола в виде буквы «П» по три с каждой стороны, если зал небольшой. Самое престижное место «высшее» — крайнее слева от входа. Далее, если считать против часовой стрелки, ложе 4 — «консульское». Ложе 7 — «хозяйское» в самом непрестижном, «нижнем» ряду.

Далее некий Агелай, молодой толстяк, коего иринарх упоминал, как богатого друга Антиноя. Его Диоген и видел возле книжной лавки вместе с Эвримахом.

Следующее место, «консульское», занял Калвентий. Справа от него возлегла мать хозяина, Ливия. Отец, глава фамилии, Юлий Филокид находился в отъезде.

Затем расположился Эвримах. Софронике указали место по правую руку от Антиноя. С одной стороны, не слишком престижное, но Юлий сразу же повернулся к ней, отчего Диоген уже окончательно понял — все эти подарки и знаки внимания — неспроста. Сохнет по ней Антиной, это совершенно очевидно.

Диогену досталось место рядом с Софроникой. То, что ему указали третье ложе в «нижнем» ряду, нисколько его не удивило, ведь он здесь оказался случайно, а по сути, никто и звать никак.

Софроника лежала совсем близко. Луций чуть было не задохнулся в облаке египетских духов, которыми она щедро надушилась. Стоило Диогену слегка повернуться, он то и дело касался её одежд, роскошного гладкого голубого шёлка из загадочной Серики. Стоило Диогену невзначай к нему прикоснуться, тот будто жаром отдавал.

«Какая горячая красавица. А на вид словно лёд».

Взволнованный близостью соседки, Диоген не сразу разглядел других гостей.

Антиной произнёс короткую приветственную речь и совершил возлияние богам, после чего пригласил гостей угощаться.

Для возбуждения аппетита подали оливки с пряностями, мидии и морет, сыр с травами. А также мульс.

— Как я рада тебя видеть, Софроника! Ты редко бываешь в обществе! — ворковала Ливия, сорокалетняя дама в белокуром парике, накрашенная, надушенная. Она мило болтала, успевая давать распоряжения слугам, — а жаль. Ты такая красивая и обходительная. Такой благородной женщине не стоит вести жизнь затворницы.

— Я бы и сама рада, только редко кто приглашает, — со скромной улыбкой вздохнула Софроника, — у меня же в Филиппах нет ни родни, ни друзей, я здесь совсем одна. Большинство людей не хочет приглашать в гости одинокую вдову, опасаясь неизвестно чего. А сама я не люблю напрашиваться.

— Надеюсь, что в твоей жизни скоро начнутся счастливые перемены! — Калвентий поднял чашу, — женщине тяжело жить одной, нужна поддержка достойного мужчины. А он вскоре найдётся! И давайте выпьем за устроительницу вчерашнего восхитительного зрелища!

Агелай еле заметно скривился. Эвримах, напротив, мило улыбнулся и поднял чашу. Филадельф с Марцией присоединились к Калвентию с пожеланиями Софронике найти нового супруга.

— Ведь бывает, что нет подходящего мужчины, а потом раз, и кто-то новый появится! — хитро улыбалась Марция.

Антиной кашлянул, будто поперхнулся. Диоген подумал, что как-то это слишком напоказ. Эвримах похлопал его по спине и хозяин, который подставил было чашу виночерпию, выронил её. Молодой раб ойкнул. Ливия наигранно извинилась перед гостями за неуклюжего бедолагу и посулила тому палок. С милой улыбкой на лице.

— Это на счастье! Это для богов! — воскликнул Антиной.

— Одиночество — тяжкий груз для столь прекрасных плеч, — произнёс Филадельф, с улыбкой глядя на Софронику.

— И недостойная участь для женщины, — подхватил Антиной, — разве Платон не говорил, что даже самая прекрасная статуя мертва без восхищённых взглядов?

— Платон такого не говорил, — спокойно ответила вдова.

— Однако, лишать мир красоты — всё равно что запирать солнце в амбаре! — заявил Эвримах.

Агелай фыркнул, обливаясь сладким мульсом:

— Или прятать вино в амфоре, не давая ему дышать!

— Наш дорогой Антиной предпочитает… распечатанное, — усмехнулся Эвримах.

Марция, жена эдила, хихикнула, прикрыв рот веером.

— Женщина должна быть окружена заботой, — сказал эдил, — особенно та, что уже познала радости брака. Ведь вдовство — это лишь временное состояние, не так ли?

— Временное? Дорогой Гостилий, некоторые вдовы носят траур дольше, чем носили брачные покрывала, — заметила Ливия.

— Но все они просто ждут, чтобы их траур… снял достойный человек, — снова встрял Эвримах.

Намёки были такими явными, что у Диогена дух захватило. Ничто сейчас не могло испортить ему настроение сильнее. Даже ужасный вкус тушёных абрикосов в солёном рыбном соусе. Это изысканное кушанье Диоген попробовал впервые, и теперь горько сожалел о содеянном. Сладкие абрикосы смешались с жирным анчоусом, и стали совершенно невыносимыми. Гадкий привкус отравил ему все остальные блюда. Даже главное, отлично зажаренного поросёнка с соусом из мёда и перца, коего подали после первых закусок вместе с жаренными дроздами.

— Ты совершаешь преступление против Афродиты и Гименея, дорогая, — с улыбкой заявила Марция.

Ливия, покосившись в её сторону, фыркнула. Диоген подумал, что мать хозяина не в восторге от этого явно спланированного, но как-то странно воплощаемого соблазнения вдовы. Не та партия для её сына, о которой следует мечтать.

Однако Эвримах и Агелай поддакнули Марции.

Диоген нахмурился, припомнив их речи возле лавки.

«Не пойму, чего он за ней увивается. Она же старуха совсем. Шутка ли, за тридцать уж. Пора внуков нянчить.»

Это слова были произнесены Эвримахом.

«Клеится к саге».

А эти — Агелаем. Теперь же оба яростно подмахивают Антиною, помогая ему… Собственно, в чём? Они что, и правда уверены, что соблазняют Софронику? Или их цель прямо противоположна желаниям Антиноя?

Однако вдова держалась стойко, ничем не выдавала смущения, не демонстрировала, что задета этими речами или оскорблена.

Само спокойствие, вежливость и такт. Никакая грязь к ней не липнет.

Гости расправлялись с поросёнком, запивая жгучий перец прохладным вином. Диоген решил, что бестактность хозяина и лицемерие некоторых гостей достойны того, чтобы и он отбросил всякую скромность. И принялся поглощать предложенные яства без стеснения. Выбрал кусок свинины пожирнее, обмакнул в гарум. Но проклятые абрикосы снова напомнили о себе.

Разговоры свернули куда-то в сторону и походили теперь на речи Павсания из Платонова «Пира», о низменной и возвышенной любви.

Антиной пафосно рассуждал об Урании, тогда как уже довольно пьяный Агелай, почёсывая себя в паху, бесстыдно вещал, что её не существует, как не бывает дам, «у которых поперёк». Марция хихикала, прикрывшись веером. Ливия закипала от возмущения. Софроника оставалась совершенно