Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

Мягкотелым в этой паре был, скорее, Страммила. Да и то сказать, этот эпитет подходил ему больше из-за неторопливости и показной лени, а вовсе не потому, что был верзила рохлей. Совсем нет, голов он разбил не меньше, чем Мокасок, когда месяц назад два этих ранее никому не известных варвара явились в Фессалоникею и перестроили всю вертикаль власти «портовой коллегии» в свою пользу. Бывшая верхушка «глубокоуважаемых» ныне кормила рыб на дне бухты, а варвары заняли освободившиеся места.

Оба, и Мокасок, и Страммила в процессе знакомства позволили ножам местных головорезов вдоволь выпить своей крови и даже попробовать печени. Когда «коллеги» с ужасом осознали, что залётным варварам их железки навроде комариных укусов, то желающих оспаривать внезапные перемены нашлось немного. Кто оказался тугодум, тот отправился кататься на лодке.

Иерархия дна Фессалоникеи выстраивалась десятилетиями, если не веками, а переменилось всё в считанные минуты.

При этом новые господа не уставали удивлять подданных. Страммила вовсе не стремился в вожди преступного мира. Мокасоку эта роль скорее нравилась, но и он вёл себя не как рачительный хозяин, кропотливо преумножающий достояние и потому вхожий во многие уважаемые дома. Предыдущие иерархи «коллегии» ручкались с политархами и даже, страшно сказать, с самим проконсулом. А варвары-головорезы вели себя, будто волки, попавшие в хлев. Всех убьём, отпуза пожрём и свалим.

Никто, конечно, не знал, что голос в головах обоих варваров не давал им покоя, ни днём, ни ночью. Впрочем, он, как видно, был здесь довольно слаб и мог лишь бессильно браниться. Варвары из-за него злились, но не слишком страдали. И задержались в Фессалоникее куда дольше, чем должны были. Просто потому, что им здесь понравилось.

— Я тебя и не зову по улицам гулять, — сказал Мокасок, — я тут один дом присмотрел.

— До-о-ом? — протянул Страммила, — это скучно. Я хочу побегать. Уже всю жопу отсидел. Пошли за город.

— Говномесов гонять? Нет уж, мой нос не выдержит.

— А если нас в этом доме заловят?

— Кто? Палконосы эти? Не дури. Нынче ночью никто носа не высунет. Только дерьмо по улицам потечёт, когда споём.

Страммила, поломавшись, как девица, всё же сдался.

Едва ночь вступила в свои права, оба варвара покинули «Драный карбатин», в который народу набилось, как анчоусов в ванну для гарума.

Мокасок бодро и решительно зашагал в богатый квартал. Страммила от него не отставал, но всю дорогу ворчал, что задуманное душе его противно и надо бы ноги за городом размять.

Ещё на полпути обоих начало потряхивать. На пустой тёмной улице Мокасок вдруг перешёл на бег, промчался шагов тридцать, споткнулся и кубарем покатился по мостовой. Страммила сорвал с себя тунику, отшвырнул, оставшись голым. Его скрюченные пальцы царапали могучую волосатую грудь. Все мышцы напряглись, будто натянутые канаты.

Мокасок, сидя на гладких холодных камнях, разорвал одежду. Он глухо рычал.

Сзади послышались шаги. Страммила обернулся. На улицу завернули вигилы со своим вонючим окуривающим горшком.

— Эй, вы чего там? — окликнул варваров один из «бодрствующих».

Страммила помотал башкой и зарычал. С его лицом что-то происходило, оно вытягивалось вперёд, уродливо искажалось. По всему телу бугрились мышцы, росли волосы. Серые. А у Мокасока рыжие. Удлинялись руки. Горели во тьме глаза.

Мокасок вскочил на четвереньки, запрокинул голову в небо и протяжно завыл.

— О-о-у-у-у-у!

— А-а-а!!! — заорали в ужасе вигилы, побросали копья, щиты и горшок, бросились наутёк.

Мокасок в два прыжка настиг одного из бедолаг. В последний момент тот обернулся, встретился глазами, распахнутыми от ужаса, с двумя раскалёнными добела углями на оскаленной морде ликантропа.

Рубиновые брызги.

Полная луна в небе.

— О-о-у-у-у-у! — выл Мокасок.

Ему вторил Страммила. Сутулясь, оборотень бросился в темноту, разбежался и одним прыжком взлетел на крышу ближайшего дома. Вниз, на мостовую, соскользнула черепица и превратилась в кирпичные брызги. Через мгновение к собрату присоединился Мокасок.

В этой части города стояли зажиточные дома, роскошные двух и трёхэтажные домусы. Ликантропы огромными прыжками неслись по крышам, легко перелетая шахты имплювиев, немаленькие в длину и ширину.

— О-о-у-у-у-у!

Оба уже полностью утратили человеческий облик. Будучи простыми, рядовыми воинами Залдаса, в ночь Бендиды они почти потеряли и разум. Какой дом присмотрел для кровавого пира Мокасок, им было уже не важно. Их гнала луна.

Но в эту ночь они на крышах оказались не одни.

И дорогу им заступила тень.

Две тени.

* * *

Ожидание было долгим.

Почти месяц назад Алатрион учуял оборотней. Госпожа не подвела. Она не видела мальчишек, врач знал, что о том постарался бог Когайонона. Но туманных подсказок и намёков ему оказалось достаточно.

Где-то во Фракии. Или в Македонии, к востоку от Неста. Нет, к западу. Ближе к Халкидике? В Фессалоникее?

Алатрион будто сматывал нить Ариадны. Пробирался, как слепец, растопырив руки в стороны.

Мальчишек в городе не оказалось, но, как быстро выяснилось, их разыскивал не он один. И когда он это осознал — запрыгал от восторга.

Резать молодняк — должно быть интересно. Это обещало ему решение всех проблем. «Сбычу мечт», — как он любил приговаривать.

Но ведь это дети…

«Ты дурак, Публий, тюфяк, рохля, слабак, ничтожество. Тебе дали такие возможности, а ты готов заморить себя. Ради чего?»

Он так долго сопротивлялся, отвергая сей проклятый дар…

Действительно, ради чего?

Ведь стоило выпить раз, другой, третий — словно крылья за спиной развернулись.

Непередаваемые словами чувства. Он как будто задышал полной грудью, перед этим проведя полтора столетия в пыльном сундуке, в затхлом подвале.

Кровь пьянила. Он осознал, наконец, как она вожделенна, какую она дарует мощь. Невероятную быстроту и силу.

Она утоляла нестерпимый голод и жажду. Сводила с ума. Он понял, насколько они все безумны — Падший, Керастэ.

Они поддались соблазну, от коего многие их собратья бежали. И кровь смертных наделила их таким могуществом, подобного которому не могли принести никакие другие жертвы.

Особенно, если кровь проливалась своя и добровольно.

Алатрион понял, что может взять всё это сам. Он с ужасом и восторгом смотрел, как спокойно под его пристальным взглядом режут себе вены Салмоней и его домочадцы.

Безграничная власть.

Но он слишком долго боялся и сопротивлялся, не желая ступать на этот путь. Никак не мог убить в себе останки человека.

«Они же дети».

Тёмная река урмиту. Тихая река плещет в ночи.

Этот плеск сводит с ума.

Но всё выходило