Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

на горло оборотня. Собственно, это и удавкой назвать нельзя, ремни не душили и лапы не стягивали. Врач не был уверен, что серебро подействует, он исходил лишь из того, что ему самому оно ныне причиняло боль.

— Ну, Педаний, смотри, если соврал, — пробормотал он негромко.

— Не думаю, что почтенный Педаний Диоскорид неправ, — заметил Ликимний, — фоэникул действительно наполняет груди молоком. В Антиохии ко мне обращались женщины, и я продавал им настойку.

— Вот только неизвестно, как это подействует на неё, — возразил Алатрион, — месячных у неё нет, может и молока не будет. Она никогда не рожала и вообще не человек.

— Но была таковой, — заметил горбун совершенно спокойным тоном, — я месяц давал госпоже сильнейшие галактогоги. Должно получиться.

— Скоро узнаем. Может нужна всего капля.

«А вдруг целая амфора?»

Спросить бы у Керастэ, она наверняка могла подсказать. Но нельзя. Мышка хочет сбежать из мышеловки и ни к чему Змее об этом знать.

Горбун тем временем тщательно сметал с железной жаровни толстой кистью в миску ивовый пепел.

Древо, что растёт у врат Иркаллы… Ива. До царства мёртвых тут вот так запросто не сбегать, чтобы ещё и вернуться. Подойдёт ли ива, что растёт на берегу Эхедора? Скоро и узнаем.

Почти всё готово. Давно уже куплена чаша из обсидиана, он привёз её с собой, бережно сохраняя. Пепел есть, зёрна мака имеются, ликантроп прикован и кровь ему пустить несложно. Дело за малым — молоко лилит. Ликимния доить Гермиону не пошлёшь, она сейчас пьяная настолько, что совершенно невменяема, чего доброго, откусит фармакополу голову и не заметит.

Всё приходится делать самому…

Страммила зашевелился, задёргался. Видать, позвоночник восстановился или близок к тому. Какая всё-таки восхитительная природа. Природа зверя. Могучее и живучее существо. Почти совершенное. Хоть и уступает ему, стриксу, в некоторых свойствах, но способно находиться под солнцем.

И вот это утраченное свойство Алатрион намеревался вернуть себе. Ради него он готов был на всё.

— Я к Гермионе. Смотри за зверем, — велел врач Ликимнию, — будет сильно дёргаться — придуши немного.

Горбун кивнул. За всю жизнь, и до, и после обращения не было у Алатриона слуги лучше. Спасённый некогда из рук разъярённой толпы фармакопол-отравитель предан, как собака. Он знал всё о своём господине, вот уже тридцать лет он был для врача единственным существом, с которым можно поговорить по душам. Если так, конечно, справедливо утверждать о том, у кого наличие души весьма сомнительно. Но почему нет? Что есть душа? Разум и чувства? Они никуда не делись, более того, они обострены, как никогда, и многократно превосходят те, коими одарены Творцом смертные.

Ликимний немногословен, не слишком образован в областях, которые не касаются врачевания или изощрённого смертоубийства ядами. С ним не обсудить речи Цицерона или сочинения о добродетелях и пороках знаменитых греков и римлян, что пишет один учёный муж из Херонеи.

Увы. Но, по крайней мере, он умел слушать, в отличие от Гермионы. Той в одно ухо влетело, в другое вылетело.

Алатрион тосковал. По Александрии и беседам с давно покинувшим сей мир смотрителем Гелиодором. По Антиохии и ночным прогулкам с Аретеем в кедровой роще у подножия Сильфия. Аретея этакая эксцентричность коллеги поначалу весьма смущала, но потом он привык. Алатрион иногда позволял себе пройтись и в тенистых портиках возле театра Цезаря. Обычно зимой, на закате. Бывали и гости в доме. Нечасто, но случались. Он выбирал знакомства, которые способствовали совместным занятиям философией. Необразованные толстосумы, что посещают симпосионы лишь ради изысканной жратвы и дорогих девок его не интересовали.

На праздники богачей его зазывали неоднократно, всё же в Антиохии он был хорошо известен, можно даже сказать — знаменит. Но он появлялся там крайне редко и всегда приходил лишь после заката.

Он очень устал от тьмы. Как он мечтал вновь увидеть солнце…

Какая же это пытка — невозможность поговорить по душам. О природе вещей. О политике и метафизике. О неведомом. Об искусствах. Обо всём на свете.

Он жаждал общества людей. За полтора века своего бессмертного бытия так и не ощутил превосходства над ними. Это для Гермионы они — куски мяса, еда. А сама она, необразованная деревенщина — высшее существо. С давно не бьющимся сердцем.

Ликимний уже стар, ему больше шестидесяти. Алатрион тщательно заботился о здоровье своего вернейшего слуги, но сознавал — в этой области он не бог. С другой стороны, имелся простой и действенный способ обеспечить его вечное служение — обратить. Алатрион не делал этого, хотя с каждым днём о том всё чаще задумывался.

Эту деревенщину с прекрасными формами спереди и сзади он превратил в себе подобную без угрызений совести. А где ещё взять молоко лилит, упомянутое в наставлении Ур-Намму, посвящённого? Но вот с вернейшим слугой так поступить…

Он колебался. В чём большее зло? Отдать Ликимния смерти? Или превратить в вечно голодную безумную тварь, которой придётся скрываться в тени?

Насчёт последнего, возможно, сегодня всё образуется и одним неудобством станет меньше. Но вдруг искомой субстанции выйдет всего капля и её хватит лишь на себя? Он не знал.

В любом случае скоро придётся подыскивать нового слугу. Смертного. И очень неплохо бы не просто исполнительного помощника, но ученика.

И об этом Алатрион задумывался всё чаще. Он писал книги не для того, чтобы они пылились и покрывались паутиной в чулане. Их должны читать люди. Ведь именно ради этого он и отдал себя тьме. Разве нет?

Стало быть, нужен ученик. Обретённые знания не должны остаться лишь его личным достоянием.

Иногда, глядя на Гермиону, Алатрион задумывался, а есть ли в Ойкумене ещё подобные им двоим? Луций Прим, которого врач, узнав от Змеи немало интересного, теперь в мыслях своих именовал исключительно Падшим, намекал о многих хранимых драгоценностях. Тайных слугах. Такой же природы или иных?

Об этом Алатрион наверняка не знал, лишь предполагал — есть.

Интересно, они одиночки, или имеют склонность собираться в стаи?

Страммила пришёл в себя, открыл глаза. Задёргался, забился в кандалах, и горбун применил хитрую удавку. Ликантроп захрипел и начал рваться сильнее. Ликимний загодя подготовил его, срезал шкуру в верхней части груди. Рана зарубцевалась на глазах, но волосы не проросли. Теперь там лежали монеты и жгли оборотня, словно раскалённое железо.

Выходит и на этих тварей серебро действует так же.

Страммила завыл.

— Ты можешь говорить? — спросил его Ликимний.