Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

В перистиле Афанасия рядом с дождевым бассейном, ныне почти пересохшим из-за затяжной жары, была разбита клумба с цветами. О ней заботилась его жена, но вечные хлопоты по хозяйству всякий раз мешали заниматься крошечным садиком. Сейчас, в самый свирепый летний зной у лилий и маргариток был бы довольно жалкий вид, но у хозяйки нашёлся помощник. Дарса сам напросился поливать цветы.

Но сегодня сделать это ему помешал торчавший из них серый хвост. Ксенофонт что-то там сосредоточенно закапывал и был очень поглощён процессом.

Мальчик окликнул его. Кот от испуга прижал уши, оглянулся. Хвост при этом у него распушился и стал толстым, как у белки. Дарса улыбнулся — он уже не раз видел, что происходит, когда кот чего-то пугается. Неведомо кем приставленный к мальчику «смотрящий» оказался весьма робкого десятка.

Увидев Дарсу, кот успокоился и задрал хвост. Важно приблизился.

— Радуйся, Дарса! — прозвучал в голове мальчика знакомый голос, бархатистый с хрипотцой, глубокий и обволакивающий, — я доволен, что ты не опаздываешь на наши беседы. Посмотри, здешний цветник, конечно, уступает рощам Миэзы, но, когда мы сидим подле него, я, признаться, воображаю себя Аристотелем. А тебя — самым знаменитым его учеником.

— Знаменитым учеником? Кто это?

— Царь Александр. Видишь ли, мы находимся в городе, названном именем македонского царя Филиппа из рода Аргеадов. У него был сын, которого учил великий философ Аристотель. Должен со всей ответственностью заявить — учил он его архискверно! И это привело к многим бедам. Если бы Александр попал на наши беседы в столь же юном возрасте, что и ты, я бы ни в коем случае не допустил тех его деяний, из-за которых мир меняется на глазах, а все мы страдаем. Аристотель потворствовал честолюбивым устремлениям Александра и вольно или невольно разжигал страсть к завоеваниям.

Кот вальяжно развалился на полу.

— Аристотеля я вспомнил не случайно. Потому что раздумывал, с учением какой из философских школ познакомить тебя в первую очередь. Сначала я задумался о Платоне, но потом категорически отмёл его. А в последнее время склоняюсь к учению стоиков. Я думаю, что лучшая добродетель для мыслящего существа — это следовать своему долгу!

— А в чём твой долг?

— Предупредить тебя о приближении зла, — важно ответил Ксенофонт и прежде, чем Дарса успел переспросить, что это за неведомое зло приближается, добавил, — но я также считаю необходимым обучить тебя грамоте, риторике, основам философии…

— Я умею читать и писать, — сказал Дарса.

— Неужели? — удивился кот, — тебя кто-то уже учил?

— Да, моя мама научила меня читать и писать, правда, дома у меня это не очень хорошо получалось.

— Вот как? Всё равно, это несколько упрощает мою задачу.

Кот начал вещать про каких-то непонятных стоиков и киников. Из всего этого потока сознания Дарса запомнил только то, что их сосед, Диоген, зачем-то жил в пифосе для зерна.

Мальчик слушал рассеянно, глядя, как Евдоксия раскатывает тесто. Затем сорвал травинку и потряс ею у кота перед носом. Тот принялся ловить её лапой, потом фыркнул и отошёл в сторону.

— Ну что ты делаешь? Ты совсем меня не слушаешь! — голос звучал явно обиженно.

— Прости, пожалуйста, я больше не буду.

Кот снова фыркнул и несколько раз стегнул себя хвостом по бокам.

— Я понял, — произнёс он, после недолгого молчания, — ты дан мне во смирение гордыни.

Дарсе почудился глубокий печальный вздох.

— Не расстраивайся. Я буду хорошо себя вести и внимательно слушать.

— Это похвально, — снова вздохнул кот, — но мне, похоже, следует несколько изменить подход к нашим lectio. Я начал подозревать, что ты многое не понимаешь.

— Я стараюсь, но ты правда говоришь кучу непонятных слов. Я и понятные не всегда понимаю…

— Прискорбно, — сказал кот, — но это, конечно же, не твоя вина.

Некоторое время они молчали.

— А что ты там закапывал? — вдруг весело прищурился Дарса.

Он, конечно, знал, каков будет ответ и вопрос задал из баловства.

Кот снова прижал уши в явном смущении, но ответил не совсем то, чего ожидал мальчик.

— Ну… Это вынужденная дань метаморфозам, произошедшим со мной. Признаться, из-за неё, а ещё из-за этих противных мышей, я не понимаю тяги некоторых моих собратьев… Да что там, некоторых. Всех.

Голос смолк.

— Тяги? — переспросил Дарса и нахмурился, пытаясь осмыслить незнакомое эллинское слово.

— Устремление, — объяснил Ксенофонт, — даже можно сказать — жажда. Видишь ли, подобные мне очень хотят оказаться на моём нынешнем месте. Признаться, и я сам раньше думал… Но вот теперь так не думаю. Это издевательство и унижение! Я даже пробовал жаловаться, но меня не послушали.

— Ты сейчас говоришь о котах? — осторожно спросил Дарса.

— Нет, не о котах.

— А о ком?

— А вот это, Дарса, очень важный и, полагаю, своевременный вопрос.

Он снова подошёл поближе и сел напротив мальчика. Тот протянул руку и почесал кота за ухом. Ксенофонт замурчал.

— Вот почему он с тобой всегда молчит? — спросила Евдоксия, проходя мимо, — со мной постоянно разговаривает. Никогда не видела такого разговорчивого кота.

— Он с тобой говорит? — удивился Дарса.

Ксенофонт мяукнул.

— Ну да, — ответила Евдоксия, — когда есть просит. Всё ему мяу да мяу.

Она удалилась.

— Ну вот почему такая несправедливость?! — возопил в голове Дарсы голос Ксенофонта, — люди почему-то не кормят своих котов, считают, что они сами должны добывать пищу. А собак кормят! Такая ответственная миссия, могли бы и человеком сделать! Молосским волкодавом на худой конец! Большим и грозным! Никогда они не слушают!

— Кто не слушает?

— Мои собратья, — ответил голос негромко, — и тот, кто создал нас. И вас.

Дарса облизал пересохшие губы. Сердце его забилось часто в предчувствии страшной-престрашной тайны.

— А кто они?

Ксенофонт огляделся по сторонам и ответил:

— Твой народ называет нас — дивес. А эллины зовут даймонами.

— Ух ты! — восхитился Дарса, — так ты из младших богов?

— Вздор! — фыркнул кот, — нет никаких младших и старших богов!

— Как это? Совсем никаких?

— Никаких. Бог только один, других нету.

— Залмоксис? — спросил Дарса.

— Нет.

— Сабазий?

— И не он.

— Тогда