Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

— Нет. Умрёт всё, что было в тебе дурного. А доброе — останется. Родственница моя, как окунул её Павел в воду, так ведь и осталась Лидией из Фиатиры, красильщицей шерсти. Господь не забрал её память. И при этом стала другой. Родилась заново.

— А я скажу иначе, Дарса, — негромко произнесла Евдоксия, — не родилась заново. Просто — родилась. Как и мы все. Ибо до крещения будто и не жили.

Афанасий принялся рассказывать о Христе, о его учении. А когда говорил о том, как Учителя казнили по приказу римского прокуратора, Дарса так живо представил себе «красношеих», что волокли измученного человека, дабы причинить ему ещё большие страдания и смерть, что слёзы сами градом хлынули.

Он слушал рассказ о человеке, который жил в далёкой и неизвестной ему стране, а видел, как легионеры убивают его мать, друзей и соседей, поджигают родной дом, грабят город и уводят в рабство его жителей.

В горле стоял ком.

Из рассказов Афанасия о его вере он смог на самом деле понять не так уж много. Большей частью то, что христиане очень не нравятся римлянам. И что надо помалкивать о том, кому молятся хозяева этого дома. Те, кто противостоит римлянам не могли не заслужить восхищения у сына тарабоста Сирма. Потому, Дарса немедленно проникся уважением к всем тем, кто называл себя христианами.

— А после смерти Христа ученики разошлись по всей земле, чтобы проповедовать его учение, — продолжила за племянника Евдоксия, — один из них, Павел из Тарса, приехал к нам. Он принёс благую весть и в нашу семью. Тётка моя, Лидия, была первой, кто принял учение Христа. Сам Павел окрестил её. Он гостил у нас в доме, и здесь собирался народ и слушал его проповеди. Римляне его в тюрьму посадили, назвали смутьяном. К счастью, отпустили. Но потом…

Евдоксия не смогла сдержать чувств. Она вдруг заплакала, прикрыв лицо ладонями. Афанасий обнял её и гладил по плечам. Дарса принёс воды. Она выпила и немного успокоилась.

— Сколько лет прошло, я совсем маленькой была, моложе тебя, Дарса, а как наяву перед глазами стоит, — сказала она, — был у меня дядя, Лидии младший брат. Он тоже крещение принял, уверовал в учение Христа. А когда Павел поехал в Рим, он за ним отправился. И там погиб. На пожаре выжил, когда Рим горел. Уже после принял смерть, в то же время, что и Павел. Цезарь Нерон обвинил единоверцев наших в поджоге Рима. Многих тогда облыжно обрекли смерти. Да какой! Страшной. Обмазывали смолой и живьём жгли в садах Нерона. Иных распинали на крестах, как Учителя. Павел был римским гражданином, потому его не распяли, а отсекли голову. А дядю моего дикими зверями на арене затравили! Многие тогда погибли, но от учения Христа не отступили!

Она замолчала. Молчал хозяин дома, ни слова не произнёс и Дарса. Он пытался представить себе то, что рассказала Евдоксия и до конца не мог. Не укладывалось у него в голове, как могут люди, обычные люди, из плоти и крови, у которых есть мать и отец, ради развлечения смотреть, как дикий зверь разрывает человеческую плоть?

А особенно его напугала мысль, что Палемон, его спаситель и друг, чуть ли не отца сейчас ему заменяющий, по словам Афанасия ныне учит людей убивать друг друга на потеху «красношеим».

— С тех пор наша семья исповедует учение Христа, но вынуждена делать это втайне. Мы помогаем другим людям потому, что следуем заветам Учителя, — сказал Афанасий.

— Они все — тоже христиане?

— Не все, одни приняли крещение, другие ещё нет. Кто-то вовсе не собирается. Но наш долг помогать всем, кто нуждается в помощи. Независимо, единоверцы они или нет.

Афанасий задумался. Ему хотелось объяснить мальчику очень сложные вещи. Сам он иной раз понимал их не разумом, но сердцем.

С тех пор, как Лидия приняла крещение, о ней говорили, что в женщине будто факел зажгли. Так велика была сила перерождения, что всю оставшуюся жизнь она, богатая купчиха, торговавшая багряницей, тратила большие средства на помощь бедным. Часто отказывала себе в привычном удобстве и достатке, чтобы хоть немного приблизиться к тем истинам, о каких услышала когда-то от Павла.

— Конечно, моя семья могла бы помогать только своим. Родственникам или просто тем людям, которые нам нравятся. Или тем, кто может нам помочь в будущем. Так делают многие. Ссужают деньги тем, кто обязательно отдаст. Или делают подарки тем, кто потом тебе что-нибудь подарит. Но Христос учил совсем иному. Помогать надо ближнему своему, не заботится о собственном благе. А ближним ему был любой человек.

Дарса призадумался. Если помогать всем людям, без разбора, а не только своим, кто-нибудь обязательно расскажет об этом римским властям. И тогда Афанасию несдобровать. Он тут же поделился этими мыслями с пекарем.

— Хочешь сказать, что нам лучше не привлекать к себе внимания римских начальников? Это вряд ли получится! Не может спрятаться город, который стоит на холме. Нашу веру и жизнь от людей не спрячешь. Но я бояться не стану и буду продолжать поступать так, как учил Христос. Ведь мы зажигаем светильник, чтобы он светил во тьме для всех. Лучше уж гореть, чтобы всем польза была, чем провести жизнь впустую, словно лампа, которую накрыли горшком.

Афанасий замолчал, он сказал слишком много, и не был уверен, что мальчик его поймёт. Но Дарса в последнее время так часто задумывался о самых разных и удивительных вещах, что слова Афанасия упали на благодатную почву. Они были куда понятнее заумных речей Ксенофонта.

— Но зачем всё это? Безвозмездно помогать людям и рисковать собой?

— Сложные вопросы, ты, Дарса, задаёшь, — усмехнулся Афанасий, — так сразу не ответить. Мы, христиане, хотим, чтобы мир стал справедливым. Чтобы не было ни эллинов, ни римлян, ни варваров, а все люди стали, как братья.

Вот как! Такого Дарса и представить себе не мог. Но чужое неведомое знание, стремление к свету и справедливости захватило его. Лишь недавно он и не думал, что живым останется. А тут перед ним открывался удивительный огромный мир. И так захотелось ему тоже сделать нечто доброе.

— А может, и я смогу чем-то помочь?

— Может, когда-нибудь и поможешь! — Афанасий потрепал его по волосам.

Дарса