Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

Палемон вывернулся из захвата и отшвырнул Тзира. Тот упал спиной на стол. Дерево хрустнуло. Пожилой воин скатился на пол и нащупал рукоять фалькса. Вскочил.

Палемон снова подхватил скамейку и отразил удар. Клинок застрял и Палемон вывернул его из пальцев Тзира.

— Прекратите! — орал Афанасий.

— Это дру-у-уг! — размазывал слёзы по щекам Дарса.

Тзир пробил в голову левой, и сразу правой. Оба удара ушли вскользь по подставленным рукам Палемона, тот ответил и, наконец, попал.

Тут драка и закончилась, потому что пожилой воин рухнул, как подкошенный.

Палемон тяжело дышал.

— Ничего себе дедок… Какой шустрый…

Дарса бросился к поверженному Скрете, обнял и протянул к Палемону руку, раскрытой ладонью вперёд.

— Это свой!

— Это я уже понял, — пробормотал помощник доктора.

Он огляделся и увидел пекаря.

— Афанасий, тащи верёвку.

Тот побежал выполнять.

— Зачем?! — пискнул Дарса.

— Для его же блага, — ответил Палемон, — а то очухается и опять начнёт руками махать. Ушибётся ещё снова.

Дарса смотрел на него испуганно и недоверчиво.

— Не бойся, малыш, я не сделаю ему ничего плохого.

Прибежал Афанасий. Вместе они Тзира связали.

Пекарь осмотрел разгром термополия и заохал. Сражение принесло ему убыток в виде двух сломанных столов, и трёх или четырёх лавок.

— Давай-ка его куда-нибудь утащим, — сказал ему Палемон, — а то люди зайдут, испугаются ещё нашим безобразиям.

Они подхватили бесчувственного Скрету под руки и утащили на кухню. Усадили на скамью. Палемон побрызгал ему в лицо водой. Тзир замычал, помотал башкой. Разлепил глаза.

Перепуганный Дарса сидел напротив него, охранял фалькс. Палемон сел рядом с мальчиком. Тзир уставился на него мутным взором, потом перевёл взгляд на Дарсу.

— И нечего было махать железкой, — сказал Палемон, — ты кто, мил человек?

— Его Тзир зовут, — ответил Дарса, — а ещё Скрета. Это Крикос, по-вашему, Кольцо. Потому что у него…

— Это я понял, — перебил Палемон, разглядывая серьгу в ухе Тзира, — но у него свой-то язык есть? Я вроде слышал, что он чё-то там бормотал вначале.

Тзир прошипел нечто не вполне членораздельное.

— Ух-ты! — восхитился Палемон, — это по-каковски? По-гетски? Я вроде знаю, но такого не слыхал.

— Он грозит тебе засунуть… это самое, — Дарса покраснел, — чем детей делают…

— Ишь ты. Век живи — век учись, — улыбнулся Палемон и покосился на мальчика, — а ты, я смотрю, уже усвоил науку по детородной части? Знаешь, что совать надо не туда, куда он хочет?

Дарса покраснел ещё больше.

— Я тебе потом подскажу, — шепнул Палемон, — как женилка вырастет. Все девки будут твои.

Тзир снова разразился бранью и дёрнулся.

— Так понятнее, — кивнул Палемон, — ты по-эллински вроде говоришь? Что-то ведь там бормотал про «не моё дело»?

— Не твоё, — прошипел Тзир.

— Вот и ладненько. Всё-таки койне понимаешь, значит. Только… как бы тебе объяснить… Дело это — теперь моё.

— Ты кто такой? — прошипел Тзир.

— Зови меня Палемоном, — представился помощник доктора, — я тут гладиаторов обучаю. Малыша подобрал в Фессалоникее на рабском рынке. Теперь он со мной. Сыт, одет, есть кров, никто не обижает, напротив, любят его тут. Потому можешь зубами-то не клацать. Твоё имя я знаю, опустим сей вопрос. Ты Дарсе кто?

Тзир промолчал, глядя исподлобья.

— Вот уж совсем бессмысленно запираться, — сказал Палемон и вопросительно взглянул на мальчика.

Тот шмыгнул носом и начал рассказывать.

Тзир Скрета состоял в свите тарабоста Сирма, и, поскольку ещё в юности прославился, как отличный боец, стал одним из его ближних. Тенью следовал. А потом Сирм сделал его дядькой своим детям, даже Меду Тзиру пестовать пришлось.

Очень убивался он, что не уберёг своего господина в его последней битве. Винил себя, оттого ещё сильнее сблизился с детьми Сирма, поклялся беречь их, не жалея жизни.

Во время осады Сармизегетузы Бицилис велел ему вывести из города всех юношей от двенадцати до пятнадцати лет. Тзир повиновался.

— А Дарсу почему с собой не взял? — спросил Палемон.

Сам мальчик этого не знал, посмотрел на дядьку. Тот сидел хмуро, молчал.

Палемон рассердился.

— Слушай, дурень. Я Дарсу люблю, как родного сына, в обиду никому не дам. А ты, сейчас упрямо запираясь, только хуже делаешь. Я хочу понять.

— Что? — выдавил из себя, наконец, Тзир.

Палемон подался вперёд и, покосившись на мальчика, сказал:

— Кто он?

Дарса вытаращился на Палемона, будто впервые увидел.

— Он тебе всю правду рассказал, — прошипел Тзир, — ни слова не соврал.

— Я верю. Но очень ведь непростой мальчишка. И ты это знаешь.

Тзир молчал.

— Как это, непростой? — пробормотал Дарса.

— Коты всякие с кем попало не разговаривают, — не оборачиваясь, бросил Палемон.

Дарса замолчал. Отрицать очевидное было глупо.

— Но он сам не понимает, — сказал Палемон Скрете, — а ты?

Тзир опять ничего не ответил.

Палемон раздражённо пробарабанил пальцами по столу.

— Ладно. Ответь хоть на вопрос, почему ты, при такой любви и верности, бросил его с матерью и сестрой в Сармизегетузе.

— Мне приказал Бицилис.

— Да насрать мне на твоих бицилисов-хрецилисов! — повысил голос Палемон, — ты их бросил, понимаешь? Не ври мне, что не знал, как близко римляне!

— Знал… — процедил Тзир, — и не бросал я их. Старик обхаживал Бергея. А с Дарсой я его ни разу не видел! Бергей был важен! Как разорваться? А что до остальных… Бицилис сказал, что все знатные семьи уйдут в горы, в укромное место. Жена его ушла, и некоторые другие. Я видел. И поверил, что они тоже уйдут, спасутся.

Палемон помолчал, продолжая барабанить по столе.

— Старик… Какой старик?

Тзир не ответил. Палемон посмотрел на Дарсу. Тот пожал плечами.

— Про Залдаса он, наверное.

— Кто это такой?

— Жрец… — ответил Дарса, как-то неуверенно, — там, в волчьих пещерах… Я же не был, не знаю. Я и не видел его толком, мне Бергей рассказывал. Немного. Я ничего не понял…

Палемон посмотрел на Тзира. Тот выпрямился, насколько смог и всем своим видом обозначил — больше ничего не услышишь. А лицо — будто в рожу готов плюнуть.

Палемон покосился на Афанасия, который тихо сидел в сторонке и