Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

По его просьбе иринарх собрал в курии совещание, причём круг лиц, допущенных к делу, несколько расширился. За спиной Палемона подпирал колонну Ретемер.

Тиберий скрипел стулом. Филадельф тёр виски, сидя сбоку от стола, во главе которого расположился Калвентий. Иринарх задумчиво крутил перстень на пальце. Фронтона не было, всё ещё не вернулся со своей виллы. Из-за этого Калвентий уже начал нервничать.

— Ну? — нетерпеливо сказал Басс, — чего замолчал? Что за собрат? Давай-ка подробнее уже. Сколько можно из тебя слова тащить клещами?

Палемон вздохнул. Вся нынешняя ситуация докатилась до того момента, когда действительно нужно было начинать говорить. Много и подробно. Вот только он не мог сказать никому из присутствующих и малой доли правды.

— Я начну немного издалека. Калвентию на днях уже обмолвился, но так, полслова.

— Теперь говори вторую половину, — прошипел Филадельф.

— Я это и делаю.

Палемон кашлянул и начал речь:

— В последние годы некоторые люди, что способны видеть скрытое от большинства…

— Это кто такие? — перебил его Филадельф, — гоэсы и саги?

— Можно и так сказать. Почтеннейший, давай, ты не станешь меня перебивать, а вопросы задашь потом?

Филадельф отмахнулся, дескать — валяй.

— Так вот. Некоторые люди стали замечать, что в последние годы в Фессалии, Македонии и Фракии, а может и в других местах стали происходить разные нехорошие события, которые, конечно, приписывали всяким подорожным головорезам. Вот только те, обычно, если и режут путников, то без затей. Ножами. А вот чтобы когтями рвать, так, что на лице и плечах живого места не было, это не про них.

— Волки? — буркнул Тиберий, — я имею в виду — обычные.

— Нет, — ответил Палемон, — и не медвежьи клыки. Львов здесь давно всех вывели, хотя… сейчас я не удивлюсь, если тут в горах повстречаю котика. Но нет, у жертв ещё и кости были поломаны, будто их бросали на камни с высоты. Но погибшие люди просто шли или ехали по дороге, на скалы не лазили.

— И кто это сделал? — Филадельф позабыл о своём обещании не перебивать, а может подумал, что раз здоровяк не одёрнул Тиберия, то «проехали».

— Гарпии, — спокойно ответил Палемон.

— Сказочки… — покачал головой эдил.

— Как пожелаешь, — легко согласился Палемон, — сейчас я немного не про них. Так вот. Как уже сказал — сразу в трёх провинциях, по меньшей мере, а скорее всего не только, начали появляться всякие твари, которые эти самые «сказочки». Гарпии, лемуры, дракайны, эмпусы, ликантропы, мертвяки, которых так любят гемониды поднимать, кого только не повылазило. Будто некая Пандора ещё один пифос открыла. Иногда на агорах об этом говорят. Чаще всего досужие люди сочиняют страшилки. То телёнок о двух головах родится от коровы, кою покрыл бык Митры. То священные змеи в Эпидавре передохнут. То у какого-нибудь забулдыги жопа начинает прорицать о наступлении мора, глада и хлада, в общем, конца времён. Но тут ведь как? Девяносто девять слухов — враки, а один — правда. Вот такую я и ищу.

— Ты ищешь? — переспросил эдил, — зачем?

— Чтобы она никого не искала, — ответил Палемон, — я имею в виду тварь.

— Происшествие в Анфеме прошлой осенью, — медленно проговорил Калвентий, — ты сказал: «Напиши коллеге». Я не стал, но расспросил кое-кого. Две женщины там…

— …Это были бассариды, — перебил его Палемон, — одна старая, давно таилась, сука. Начала молодую обучать. Та силы попробовала. На пирушке у местного эпимелета его жена и две дочери, дамы, кстати, нравов строгих, вовсе не распутные, ушли в отрыв. Поимели там всё, что шевелилось или просто стояло, а потом, когда к ним присоединилась дюжина рабынь, общими усилиями разорвали четырёх мужчин. Двоих не смогли потом собрать для погребения… в полном составе.

Эпимелет — надзиратель за общественными зданиями, дорогами и водопроводами.

— Съели что ли? — мрачно усмехнулся Калвентий.

Палемон шутку не поддержал. Кивнул с видом совершенно серьёзным.

Филадельф прикусил губу.

— И что… дальше было?

— Власти скрыли, — ответил Палемон, — придумали каких-то разбойников, как это обычно бывает. Усердно ловили. Не поймали, конечно. А слухи поползли. Кое-кого посадили в тюрьму, чтобы не болтал. Двух рабов запытали до смерти. Месяца через три повторилось в другом доме. Там ещё и пара сатиров засветилась. Тоже тронулись умом, из леса вылезли.

— И… снова скрыли? — спросил Филадельф.

— Снова. Этому властей, сам понимаешь, учить не нужно.

Гостилий хотел воспылать праведным гневом, но иринарх его опередил:

— И чем кончилось? Если… кончилось.

— Я их убил, — ответил Палемон.

— Вакханок?

— Да.

— Они же морочат людям головы.

— Верно. Там такое ядрёное безумие, что если бы по их души явилась когорта, то похороны бы пришлось проводить знатные.

— И как ты…

— Говорил тебе, иринарх — я знаток безумия. Нас таких очень мало. А работы всё больше.

— И ты пытаешься найти себе помощников? — догадался Калвентий, покосившись на Ретемера.

Тот в лице не изменился. Всё это уже знал. Палемон не жалел сил и слов, обхаживая пятёрку «ячменников». С хаттом, уже наслышанным о ликантропе и его способностях, у помощника доктора особенно удачно получилось.

Подходы к людям Палемон изыскивал разные. Пруденция, как ни удивительно, взял на страх перед неведомым. А ещё на сострадание и любовь к ближнему, ибо парень к тому был весьма склонен. Палемон подумал, что ежели тот выживет, то совсем скоро естественным путём станет Афанасию братом во Христе. А Пруденций в свою очередь помог с Книвой. Как и Ретемер. Вдвоём они парню дули в уши разное, но внутри у молодого маркоманна их слова сплавились в некий причудливый слиток.

Уголёк-Карбон предвкушал будущую славу. Дескать, в его родных краях, убить анбса-буда, льва-оборотня — великий подвиг. Хотя после такого много очистительных обрядов надо пройти.

Дракон соблазнился деньгами, дождь из которых за убийство ликантропа прольют ему на голову магистраты.

И, конечно, всем пятерым Палемон обещал свободу. Хотя с Помпонием такого уговора не было. Только Карбон отнёсся к этому посулу равнодушно, уже видел себя аукторатом. Домой возвращаться не мечтал.

— Да, — ответил Палемон, — нас мало, а тварей что-то стало многовато. Нужны помощники.

— «Нас»? — переспросил Филадельф.

На лице Палемона не дрогнул ни