Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

— К тому же совсем скоро она станет свободной женщиной.

— Я о ней и хотел поговорить, — тихо сказал Диоген, — знаю, что хочешь дать ей свободу. Но избранный тобою способ не лучший. Есть другой. Я могу отпустить её, если выкуплю у тебя. Так у Миррины будет больше прав, ведь я римский гражданин.

— Это хорошее предложение, где-то бы так и следовало поступить. Но, к сожалению, здесь, в Филиппах, дуумвиры такое не одобряют. Считают мошенничеством. Чего доброго, потащат в суд. И в любом случае поздно. Скажи мне только, почему ты хотел её выкупить?

— Возможно, я хочу на ней жениться, — тихо, почти шёпотом сказал Диоген.

— Возможно или хочешь? — переспросила его вдова.

— Хочу, — Диоген чувствовал, что слова складываются будто сами собой, он не может ни сдержаться, ни соврать, — наверное…

Софроника вновь посмотрел на бюст великого трагика.

— Значит, так. Довольно ходить кругами. Ты здорово заморочил голову девушке. Она только о тебе и думает. А ты, похоже, ещё ничего для себя не решил. Хочу, чтобы ты знал — я составила о тебе весьма высокое мнение. И буду всячески поддерживать. Но и за своих слуг я отвечаю. Печальная история с сестрой Метробия и им самим не даёт мне покоя. Потому я хочу устроить судьбу Миррины надёжно. И не позволю никому её обидеть. Однако всё дело в том, что именно сейчас у меня нет ни времени, ни желания возиться с вами. Я не могу позволить себе ждать, когда ты определишься, станет ли Миррина счастливой женой, или мне придётся утешать её, брошенную коварным соблазнителем. Весьма опытным в этих делах.

Диоген сидел, ни жив, ни мёртв. Переваривал услышанное.

— Ты сказала… поздно. Почему поздно?

— Потому что уже сегодня Миррину внесут в списки храма Геракла Элевтерия. Дело сделано. К полудню она станет метекой.

Диоген сглотнул.

— У меня есть к тебе предложение, — продолжила Софроника, — я очень надеюсь, что ты согласишься.

— Я весь внимание, — пробормотал Луций.

— Завтра из Неаполя в Афины отправляется судно. Я хочу, чтобы ты сел на него. С купцом обговорено. Вам с Мирриной надо побыть какое-то время подальше друг от друга. Пусть она осознает своё новое положение, привыкнет к нему.

Диоген молчал. Обида не давала ему и слова сказать. Софроника откуда-то узнала о его похождениях в Эфесе. И ещё она считала его ненадёжным человеком, которому нельзя доверять. Вот значит как.

— Ну, Луций, не стоит расстраиваться! Ты сейчас стал похож на мою Клефтис, она также смотрит, когда упустит мышонка.

— Что мне делать в Афинах? — спросил Диоген, не глядя на вдову.

И сам себе мысленно ответил:

«Ты же хотел в Афины. Учиться у лучших риторов. И сходи к гетерам. А то без женщины много дури в груди завелось. Развеешься, а девушка успокоится».

Но вдова сказала совсем другое:

— Я посылаю тебя не в Афины. А в Херонею.

Луций поднял голову.

— Ты отвезёшь несколько книг и письмо от меня Местрию Плутарху.

— Я поеду, — твёрдо ответил Диоген, — даже не мечтал, что когда-нибудь с ним познакомлюсь. Спасибо тебе.

— Вот и прекрасно. Денег я тебе дам достаточно. Нет, не отказывайся, это же наше общее дело, не так ли? И не переживай за девушку. Всё будет хорошо. Я буду молить богов о благополучии твоего путешествия.

— Я тоже принесу сегодня жертвы. Как считаешь, кому лучше? — спросил Луций.

— Афине, — улыбнулась Софроника, — тебе понадобится найти убедительные слова и принять правильное решение!

* * *

Лес сжимался вокруг них, как петля. Кривые стволы и ветки самшитов, заросшие зелёным мхом так плотно, что и коры нигде не видно, тянулись со всех сторон, будто сотни рук неведомого чудовища, каждая из которых оканчивалась десятками когтистых скрюченных пальцев.

Солнечные лучи дробились в кронах буков и грабов, и, достигая подлеска, порождали в нём буро-золотистое, чёрно-зелёное месиво вязких теней и света, который, словно неосторожное живое существо, угодил в пасть неведомого хищника и теперь гнил между страшных зубов, превращаясь во что-то липкое и чуждое.

Калвентий подумал, что он, бывший центурион, ещё вчера уверенный в том, что не страшна ему ни толпа свирепых варваров, ни даже ликантропы, с презрением наблюдавший за истерикой Тиберия, ночью в этом лесу рехнулся бы от страха. Раз уж в солнечный день поджилки трясутся.

Узкая тропа, иссечённая переплетением чёрных корней, едва различимая, петляла между зелёных валунов. Лошади ступали по ней очень осторожно. Из-за низких и густых ветвей дальше ехать верхом было уже совершенно невозможно, все спешились.

— Откуда тропа-то? — прошептал Калвентий, озираясь по сторонам, — неужто люди ходят?

— Козы и олени, — ответил Палемон.

— Им-то что здесь так мило?

— Там дальше ручей. Из скалы сочится вода, вот и ходят пить. Люди тоже раньше ходили, источник священный. Потому и святилище рядом возникло.

— Ты вроде бы не местный? — удивился иринарх, — откуда знаешь?

— Я много, где бывал. Здесь тоже.

— За какой надобностью? — прищурился Калвентий.

— Говорил же.

— Тоже какую-то зверюгу выслеживал?

— Не совсем. Послом как-то довелось поработать.

— Это каким ещё? К кому?

— К местной нимфе. Она с людьми рассорилась и всех разогнала. Вот храм и забросили.

— Когда это было?

Упоминанию нимфы Калвентий уже не удивлялся. В этаком месте, скажем так… заповедном, конечно, должна быть нимфа, как иначе. Напрягало только то, что никто об этом святилище не знал.

Ладно бы он, отставной центурион Калвентий Басс, проживший в Филиппах менее десяти лет. Но и чуть ли не все местные.

Вилла Инсумения оказалась отсюда довольно близко. Примерно в семи милях, но и её хозяин ни о никаком пещерном храме Диониса слыхом не слыхивал.

Когда охотники, общим числом семнадцать человек, и все с лошадьми, завернули на виллу эдила и тот вышел встречать, у иринарха отлегло от сердца. Но ненадолго, поскольку Фронтон, дрожа от возбуждения, начала рассказывать:

— Ох уж натерпелись мы, Калвентий, две ночи назад! Я уже трёх человек потерял! Представляешь, трёх! На конюшне бойня была! Всех лошадей задрали, и ни одной не угнали — просто так убили. Двое рабов без следа исчезли. Конюха нашли без головы. И ещё одну руку оторванную. Мы в доме заперлись и тряслись. Вой,