Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

— Есть ещё такие, как я. Очень мало, но есть. Тварей мы выслеживаем и убиваем. Изучаем. Чтобы ловчее убивать следующих. Вот такой мой собрат и принёс мне весть о логове ликантропов возле Скаптесилы.

— И где он? — спросил иринарх, — собрат этот?

— Появится, если будет нужда, — ответил Палемон, — он больше по следам. Мечом махать — не про него.

— Это, значит, про тебя?

— Да.

Решение, что делать с Тзиром, далось Палемону непросто. Сначала последовал разговор с Дарсой и Афанасием, на котором помощник доктора рассказал всё то же самое, что сейчас магистратам. Сложность была в том, что там пришлось пристегнуть Софронику. Ибо оставлять Тзира в доме Афанасия, а значит с Дарсой, Палемон категорически не собирался. Понимал, вблизи от мальчика тот заговорит. И запросто сын Сирма сам его освободит, зачарованный голосом человека, который ему практически родня. Причём последняя. Нет, их следовало разделить.

А причём здесь Софроника?

Через неё книг много проходит. А в книгах всякое пишут. Бывает и про то, как со всякими тварями бороться. Вот, например, вычитала в одной персидской табличке, что с мартья хварой, мантикорой сиречь, бороться следует, заткнув уши. Ибо сия тварь сладкоголоса и способна заморочить, не хуже сирены.

Дарса объяснением удовлетворился.

Афанасий всё равно долго недоумевал. Пришлось Палемону надавить, ничего не объясняя:

— Поверь, так надо. Просто поверь.

«Просто поверить» — это пекарь понимал лучше других. Но не смирился всё равно. На его глазах происходило… нечто неправильное. Но вслух он не возмущался. Пока. Потому что про Софронику был наслышан исключительно хорошего и убедился, что Палемон вроде пленнику ничем вредить не собирается. В общем, остался пекарь наедине со своими мыслями и переживаниями, пытаясь осознать происходящие странности.

Рассказ Палемона о тварях добавил в его душу ещё больше смятения. А у Дарсы глаза прямо метались и выражение лица менялось от восхищённого страшными тайнами до испуганного и обиженного нежеланием друга отпустить дядьку.

В ту же ночь Палемон с Пруденцием отвёл Тзира, который еле переставлял ноги, в дом вдовы. И гладиатор остался там его сторожить. Палемон не хотел брать Пруденция на охоту. Из всей пятёрки этот парень к ней был наименее готов. Несмотря на то, что завалил Аякса.

— И что ты предлагаешь? — спросил, наконец, Филадельф.

— Я со своими бойцами наведаюсь в тот заброшенный храм, выясню, сколько правды в людской молве и… рассказах моего собрата. Если всё так — мы с блохастыми разберёмся. Дело в любом случае непростое и опасное. Не откажусь и от ваших людей…

— Ну уж нет! — воскликнул Тиберий.

— …На подхвате… — закончил Палемон.

— Ни за что! — замахал руками ветеран, — ты не понимаешь, куда лезешь! А я видел! Вот, как тебя сейчас! Ты знаешь, сколько там народу было? В кастелле? Полсотни! И ничего с ним не смогли сделать! Ничегошеньки! Хоть бы хер ему! А если их там двое? Когорту надо? Нет уж! Вы все покойники! Так что без меня! Идите к воронам!

Палемон выслушал его истерику бесстрастно.

— Калвентий, парню надо бы подышать. Смотри, как расстроился.

Иринарх скривился. Вид у Тиберия был и правда скверный. Лицо бледное, губы тряслись.

— Иди-ка, действительно, домой, — разочарованно бросил Калвентий.

«Воин, мать его… Убийца Децебала. Сейчас по ногам потечёт. Жёлтое».

— Вы покойники! — не унимался Тиберий, даже пятясь к выходу из курии.

Филадельф скрипнул зубами. Посмотрел на иринарха.

— Вигилов дать?

— Нет, — отрезал тот, — не осилят, обсуждали уже, — стационариев. Хватит тебе ещё пятерых?

— Из этих двух ликантропов один совсем молодой, — сказал Палемон, — только в полнолуние обернуться может. А сейчас и ночью луна убывает, днём и подавно он не столь страшен. Хотя в людском облике они всё равно весьма быстры и опасны, многие хорошо оружием владеют. Но вот второй… По словам собрата моего — опытный волчара, перекинется, когда захочет. Огня и оружия не боится. С ним будет непросто. И Тиберий во многом прав.

— Больше не дадим, — отрезал Филадельф, — вдруг он и правда вас там схарчит? Кем город защищать?

— Не настаиваю, — сказал Палемон, — главное, не мешайте. И под ногами не путайтесь.

* * *

Диогену предстояло одно важное дело, которое он откладывал. Но сегодня всё же решился поговорить с Софроникой. Этой беседы он опасался, в голову лезли мысли одна другой безумнее. Дошло до того, что, когда Луций заприметил на книжной полке паучка, не стал его убивать, а бережно смахнул в ладонь и вынес на улицу.

Наутро после свидания трещала голова и он решил, что все удивительные видения объясняются тем, что они с Мирриной изрядно выпили. По-скифски. А то, о чём он всё время думает — полнейшая ерунда. В конце концов, сейчас не времена Гомера. Да и он сам не какой-нибудь Одиссей, так что всё происходящее ему померещилось.

С этими мыслями Луций пришёл в дом Софроники. Хозяйка встретила его доброжелательно, хотя заметно нервничала. И выглядела какой-то… неприбранной, растрёпанной и уставшей.

— Надеюсь, после такого прекрасного представления теперь начнут спрашивать и другие трагедии Еврипида, — сказал Диоген.

— Было бы неплохо, — рассеянно кивнула Софроника.

Она задумчиво смотрела на бюст Еврипида. Потом подвинула кресло и села поближе к Диогену, протянула ему чашу с вином.

— Извини, я сегодня что-то не в себе. Последние события меня сильно расстроили. Свиток этот, смерть Метробия. Да ещё и некие молодые люди, хозяева жизни, которые никак не научатся подобающе вести себя в приличном обществе, — вдова слегка прищурилась, всматриваясь в лицо Луция, будто внезапно стала близорукой, — в общем, если ты был намерен извиняться, то это лишнее.

Диоген аж поперхнулся от неожиданности. Она мысли читает?

— Я хотел… — проговорил он неуверенно, но запнулся.

— Я же говорю, не надо извиняться. Подумаешь, с моей служанкой ты собирался покувыркаться и выпил моё вино. Это пустяки.

Слов для оправдания у Луция не нашлось. Но он видел, что вдова на самом деле не сердится.

— Вина мне не жалко. А что касается Миррины, то она мне не дочь, чтобы ограждать от молодых людей, которые искусно сочиняют любовные истории.

Диоген почувствовал, что земля