Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

— А ты почему слышишь? — голос Дарсы предательски дрогнул. Все его покидают. Вот и Палемон куда-то собрался.

— Ну… так уж вышло.

Он встал. Пошёл к двери. Обернулся. Подмигнул.

— Сегодня у Евдоксии будут пироги с рыбой.

Повернулся и ушёл.

— Вот за что я его ценю, так это за память и участие! — раздался голос Ксенофонта, — хотя он и вредным бывает! Дарса, ты не мог бы попросить для нас с тобой кусочек! Она женщина добрая, тебе не откажет! Ты ей напоминаешь младшего сына, потому ей нравится о тебе заботиться. Сходи, будь добр, на кухню!

Дарсу не пришлось уговаривать и он отправился добывать пироги для хвостатого наставника.

На кухне пахло выпечкой, такой вкусной, что заплатишь за неё последний медяк, и ещё будешь благодарить повариху. В воздухе стоял дух слегка запечённой корочки и поджаренной рыбы, перемешанной с морковкой, луком и специями. Евдоксия вынимала пироги из печи, а хозяин раскладывал их по корзинам.

Дарса тут же почувствовал, что проголодался. Только выпрашивать пироги было неловко. Но Евдоксия едва увидела мальчика, как тут же сунула ему в руки пару пирогов.

— Бери, бери, — засмеялся Афанасий, — Евдоксия их пекла и про тебя вспоминала. Говорила, сделаю так, чтобы Дарсе понравилось! Хотела для тебя оставить. А ты сам пришёл!

Дарсе стало неловко, хоть он и не для себя пироги просил.

— Спасибо, — сказал он, запинаясь, — я попрошу Палемона, и он за них заплатит.

— Что ты, никаких денег мне не надо, — Евдоксия замахала руками. — Обижусь, если решишь заплатить! Так и знай!

— Пироги и так не для продажи, — объяснил Афанасий, — мы их раздаём тем, кто нуждается. Вдовам, сиротам. Пусть люди порадуются хоть такой малости!

Афанасию хотелось поговорить, потому он стал с охотой рассказывать мальчику:

— Я два раза в месяц пеку пироги и раздаю их. Как раз сегодня такой день, платы не берём. Но это за счёт моей пекарни. А ещё у нас стоит кувшинчик с монетами. Видел?

— Да, — сказал Дарса, — туда покупатели бросают монетки?

— Верно, — согласился Афанасий, — это я такой обычай завёл. Каждый, кто хочет беднякам помочь, может что-то пожертвовать, хоть самую малость. Потом проходит месяц, я деньги пересчитываю и на них покупаю хлеб и масло. И пишу в термополии на стене, кому пожертвовал. Чтобы люди видели, не для себя я деньги собираю.

— Только племянник не говорит, сколько он каждый раз от себя добавляет! — сказала Евдоксия, — никому бы не хватило, если бы мы только на пожертвования хлеб раздавали. Это так, на слёзы дают. А Афанасий правильно делает, он всякий раз добавит, от себя кусок оторвёт, лишь бы не с пустыми руками в чужой дом прийти. Многие люди тут в Филиппах, считай, одними его приношениями до сих пор живы!

Афанасий только усмехнулся, глядя на тётушку. Евдоксия рассказала Дарсе о вдове гончара, которая после смерти мужа почти не выходила из дому, и без хлеба из пекарни Афанасия уже бы умерла с голоду.

Мальчик услышал её историю и ещё несколько других. О людях, которые остались наедине с собственным горем и болезнями, кому некуда было идти и просить о помощи. Впервые задумался, что его несчастье — не единственное на всей земле. Мир оказался слишком велик и наполнен несправедливостью.

Дарса окинул взглядом обстановку кухни, и её хозяев. Будто в первый раз. А сам подумал — невелика ведь. Пожалуй, с родным домом не сравнится. Правда, дом-то сгорел, только в памяти ныне остался.

Семья Сирма жила не бедно. Хватало слуг. Матери приходилось только следить за ними.

Здесь сам хозяин работает, чтобы прокормить семью.

Хотя Афанасий был человеком небогатым, но постоянно делился с теми, кому совсем тяжко приходилось. Это с трудом укладывалось в голове у сына тарабоста. Он много раз слышал, что Децебал раздавал богатые подарки. Но царь делился с верными людьми, награждал их за службу, а не расточал богатство просто так.

Потому мальчик решился спросить:

— А зачем ты это делаешь? Почему помогаешь людям?

Афанасий и Евдоксия переглянулись. Женщина слегка кивнула племяннику. И тот заговорил.

— Так поступать мне велит моя вера. Если хочешь, я расскажу о ней, но ты должен пообещать, что не выдашь нас никому из римлян, особенно римским начальникам!

Ещё одна тайна! И снова страшная-престрашная!

Дарса без колебаний пообещал. Поклялся Залмоксисом. Ему очень захотелось сделать что-нибудь назло римлянам, хоть самую малость.

Но Афанасию клятва не понравилась. Он нахмурился и сказал:

— Ты лучше чужим именем не клянись. От себя обещай. От своего сердца.

Дарса кивнул и повторил слова, только иначе.

— Слушай тогда, я расскажу об учении Христа, его мученической смерти, и заповедях людям, — сказал Афанасий серьёзно, будто обращался ко взрослому, — а передам их тебе со слов его посланника, Павла. Много лет назад он приезжал к нам в город, проповедовал и окрестил мою родственницу Лидию. Так что можешь не сомневаться в моих словах! Всё, что я скажу, истинная правда!

— Окрестил? — переспросил Дарса, — что это значит? Это клеймо?

Он поёжился. Вспомнил, как клеймили взрослых рабов, как они кричали. Запах палёного мяса. И страх. Неизбывный страх.

— Нет, что ты, малыш. Это не клеймо господина. Это печать — но не рабства, а свободы. Это как начало новой жизни. Когда человек принимает Христа, как своего учителя и спасителя, он погружается в воду. Вода очищает его от старых грехов, смывает всё плохое, что было раньше. После этого омовения человек выходит обновлённым, чистым.

— Это как… в волчьих пещерах? — прошептал мальчик еле слышно.

Он их не видел. В них входили подростки, которым исполнилось двенадцать. Но рассказывал Бергей. И другие.

Афанасий покачал головой, вытер руки в муке о грубый фартук и сел напротив.

— Представь, — он взял со стола нож, — вот этот клинок — твоя прежняя жизнь. Раньше он был острым, но теперь заржавел. Можно ли им резать хлеб?

— Если заточить…

— А если бросить в огонь? Раскалить докрасна и перековать? Тогда он станет новым. Не просто чистым — другим. Сам Иисус, Учитель наш и Спаситель, принял крещение в реке от Иоанна.

— Значит крещение — это стать другим? —