Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

из других выделяющуюся, подаренную кем-то, мол, на зубок — сяду на кровать перед зыбкой, сижу, плачу, иногда подолгу засиживаться стала. И сниться Лидочка стала почти каждую ночь: так явственно увижу, как она, такая маленькая, такая беленькая, безгласная и спокойная, как взрослая, перейдет через линию и спускается к нашему дому — веночек на голове, платьице длинное белое и явится перед окном с глазами, полными слез. Я соскочу с постели, кинусь к окну, а ее уж нет, она уж у другого окна стоит, молчаливая, не по-детски скорбная. Я к другому окну, но и там уже нет, а сама думаю: как же ей холодно, одиноко, а я в дом погреться не могу ее пустить — никак дверь найти не могу. Лежу, умываясь слезами, то задремлю, то заплачу.

Витя смотрел, смотрел на меня и взял отпуск, и стали мы с ним да с Васей, иногда и Мария Егоровна с нами, ходить по грибы. Витя с Васей идут впереди и все разговаривают, разговаривают. Витя потом не раз и с удивлением рассказывал, мол, я думал, Вася листает книгу за книгой, просто так, без понимания и интереса, а пока шли, разговорились, и оказалось, он очень внимательно и вдумчиво читает, и рассказывает интересно. Ему бы куда-то учиться. Ну, наладится с головой, тогда надо подумать, может, для начала хоть в вечернюю школу рабочей молодежи.

Не прошло и недели с того разговора о Васе, Витя на телеге привез глину: надо печь перекладывать — сложена она была на деревянный сруб, когда-то, видать, посильнее раскочегарили печку, и зашаял тот деревянный сруб. Стали топить печь с осторожностью, чтоб пожар не наделать, да заготавливать постепенно кирпич, песок, глину, чтоб артельно взяться да и управиться с работой за день-два, сложить поменьше да понадежней… И жить-поживать дальше.

Когда Лидочку схоронили, враз вроде дел меньше сделалось, вот и решили заняться печкой. Мы с Васей — иногда и Азарий помогал — чистили кирпичи, привезенные с углежжения, сразу сортировали целые по одну сторону дверей в сенки, половинки — по другую. И вот Витя глину привез. Стоял на телеге, посреди двора, напротив проема на сеновал, куда сено на зиму метали. Я подоспела да Зоря, и сам Витя спрыгнул с телеги, папа притащил из дровяника широкое деревянное корыто с ручками, как носилки с бортами, принес и старое железное корыто, уже заржавевшее, — в него можно воду наливать да кирпич мочить. Сгрузили быстро, и Витя уехал на телеге, погоняя коня, чтоб лошадь сдать ко времени, а там и конец рабочего дня.

И только мы поужинали, я взялась посуду убирать со стола, Витя потянулся за печной выступ за спичками, чтоб закурить, и в этот момент сильно забили, забарабанили в дверь в сенки.

Витя проворчал, мол, ровно на пожар, и пошел отпирать дверь. В проеме дверей стоял папа и, подрагивая плечами, шарясь крупными пальцами по рубахе на груди, болезненно сморщив лицо, сдерживая слезы, сказал:

— Марея! Витя! Вася-то наш повесился!.. — и, шатаясь, пошел домой.

Еще днем, когда я бежала домой на обеденный перерыв, увидела в огороде маму — свеклу она начала вырезать. Увидев меня, она громко выкрикнула, что Васи-то нигде нету! Дома не ночевал… — и так рванула на себе старенькую жакетку, что пуговицы брызнули в разные стороны. Я подбежала к ней, глажу, успокаиваю, обещаю, что с работы попытаюсь дозвониться до Нового города, до стройуправления, узнаю — не случилось ли чего? Или после работы сама съезжу, узнаю. Мало ли… может, в кино с ребятами ходили там, домой поздно не стал возвращаться — далеко же. Может, вот-вот придет. Не переживай, успокойся. Поди, полежи, а сама чего-то перехватила на ходу и снова на работу…

Мы, вообще-то, с Витей уже приспособились: картошку начистим с вечера, а в обед или с работы кто раньше придет, тот и печку топит, и чай кипятит, или суп, загодя сваренный, разогреет, или картошку варить поставит, часто и в мундирах. Об этих мундирах еще пойдет речь впереди, но пока не о том, совсем не о том, пока о чем-то таком, что неотвратимо и страшно надвигалось на нас, на всю нашу родню, от чего не скрыться, не откреститься — оно неизбежно.

И вот оно… Снова тяжелое горе свалилось на нашу семью. Мама, как потом мы узнали, пошла вечером, не дождавшись еще нас с работы, доить корову, а утрами еще выгоняли коров пастись, чтоб пока можно, где отавы поедят, где трава не перестояла, а зима впереди длинная, корму много понадобится. Подоила она корову, поставила к порогу подойницу с молоком, перекрестила животину на ночь и только приподнялась, встала на кромку ясель — угла, отгороженного специально для сена, собралась стащить охапку сена, а сеновал по основанию как бы отгораживали два ряда бревен, может, для того, чтобы корова не пялилась по стене да не стаскивала щипками сено, которое съест, которое истопчет, может, из каких других соображений, но когда мама приподнялась и хотела взяться за сено, чтоб спустить его прямо в ясли, увидела своего младшего сына Васю — стоит, голову чуть набок наклонил, а не видно же из-за бревен, что ноги его пола не касаются. И на веревку, которая стянула ему горло, — тоже никакого пока внимания. Да ведь и Витя, когда днем глину привозил — стоял на телеге вровень с проемом, когда весь сеновал можно осмотреть, — он тоже головы в ту сторону не повернул.

— Вася! Сынок! Ты чего же тут стоишь-то? Мы с ног сбились, ищем тебя, где взять, не знаем, у кого ни спросим — никто не видел. А ты вон где! Ты че же на сеновале-то делаешь? Один!.. Стоишь как вкопанный… — Поднялась на цыпочки и увидела, что Вася-то не стоит, а висит. Она как закричала, упала с яслей, ведро уронила, а через высокий порог конюшни никак выбраться не может.

Ладно, папа был во дворе, услышал ее крик, сорванный от горя, поднял ее, увел в избу и нам вот постучал. Его бы снять, освободить от веревки, — размышлял как бы сам с собой папа, но тут уж люди обступили — откуда и набрались? Милицию, говорят, вызывать надо да врача, а пока не трогать.

Вася, видимо, всю ночь тут, на сеновале, провел в дальнем углу сено примято, даже не примято, а как бы слежалось, сделалась вмятина, как маленькая берлога. Васю сняли, положили на старое узкое дверное полотно от предбанника, врач оглядела след от