Громов. Хозяин теней 9 - Екатерина Насута

— И?

— Ну… защитила. Она хорошая. Кстати, а почему у тебя нет тени? У всех была, даже Тимоха себе добыл, ещё ребенком. И я знаю, что про тебя говорили, что ты слабый. Но ты не слабый…

Отец кивнул и подтвердил:

— Я не слабый. Я не люблю лишнего риска. И я не видел смысла привязывать к себе существо иного мира, которое может повлиять на разум.

— Как?

— Обыкновенно. Человек соединяется с тенью. И растит её, собственной силой, энергией. В то же время принимая её силу и энергию. Связь всегда действует в обе стороны. А тень — это организм иного уровня. Их порой сравнивают с собаками, что категорически неправильно. Ни одна собака, сколь бы умна она ни была, никогда не эволюционирует в разумное существо. А вот тень на это способна. Чем сильнее она становится, тем более развита. И тем более выраженное ответное влияние оказывает на своего носителя. В какой-то момент границы личности вовсе начинают размываться. Я видел это у своего брата. У отца. У дядьев и их сыновей. Да, это нельзя назвать полным подчинением, скорее изменением. Но чем дальше, тем меньше в них оставалось человеческого…

— И ты…

Так, говорить, что он испугался, нельзя.

— Тогда я скорее ощущал это, нежели понимал столь же ясно, сколь понимаю теперь. Но когда ты сидишь за столом, а на тебя смотрят тени глазами твоих родных, это… заставляет задуматься.

Он всё-таки боялся.

Охотник, который боится теней — это же… это то же самое, что маг огня, который боится огня. Только папенька в страхе не признается. Впрочем, можно ли это назвать страхом?

Или…

Страх тоже бывает разный. Его не помешал выйти против хмари, но не позволил впустить тень в себя.

— Я отказался. Просто отказался, когда мне притащили тень. Я был сильнее её. И победил. И уничтожил, чтобы не пускать внутрь себя. И сказал, что не желаю… придумал какую-то отговорку. Признаться, уже не помню какую. Меня сочли трусом. Посмеялись, конечно. Но лучше так, чем превращаться в… нелюдь.

А то он, значит, себя человеком считает?

После всего, что натворил?

Ладно.

Молчу.

— Про Евгения ты прав, — отец забрал пирамидку. — К сожалению, я понял это не сразу. Что он тебе внушает?

Говорить?

Хотя… почему бы и нет.

— Что верить можно только ему.

— Ему?

— Большей частью ему. Ну и тебе тоже, но это больше на словах, без силы. А сил… кстати, а почему он выглядит таким молодым? Если вы вместе учились? Ты вот… старше. А он так, будто подросток. И не понимаю, как так у него получается.

— Савелий, — отец развернулся и, скрестив руки за спиной, встал. — Не думай, что менталиста легко обмануть. Он чует ложь, как… как оперный певец чует фальшь.

— Да я и не пытаюсь. Так-то я ему говорю правду и только правду.

Между прочим, непростое это дело, быть правдивым.

А папенька не поверил.

— В последнее время он жалуется на усталость, — произнес он с намёком.

— Ну, так-то, наверное, утомительно это — всем вокруг мозги ковырять. Мне вот, Евдокии Путятичне… и чую, не только нам.

Смотрит искоса.

С интересом.

Впервые, пожалуй, с интересом…

— Знаешь, в чём проявляется интересное свойство данного мира?

Резко у нас тема поменялась.

— В том, что тут все, как будто нарисованное? И криворуким живописцем?

— Это тоже, — он пошел вперёд, и мне осталось поспешить, чтобы не отстать. — Сам момент перехода… я говорю не о переходе нынешнем, когда фактически перемещается энерго-информационный слепок личности.

— Душа?

— Если тебе так проще, то да. Так вот, в тот момент, когда я физически оказался здесь, я испытал боль. Сильнейшую. Я чувствовал, как тело мое буквально разрывается на части. Я сумел уйти, но…

— Заболел?

— Энергетика мира вступила в конфликт с моей собственной, и это не завершилось после моего возвращения. Напротив. Я едва не умер. Точнее чудом не умер. Мне повезло попасть к людям, которым я был нужен…

— К семье Евгения?

Два и два сложить и я сумею.

— Ты… — отец остановился.

— Наш директор — его дядюшка. Или другой какой-то родственник, но довольно близкий. Евгений говорил, что у него большая семья. И там ещё история была, с его дедом… ну, которого из рода выгнали.

— И он тебе это рассказал?

— Ага. И ещё, что его та, отцовская родня изводила. И как дар пробудился… и так-то всякого.

— Странно. Обычно он куда более сдержан.

— Ну… я сказал, что не буду помогать.

— Придётся. И не только ради него… ради… ладно, времени не так много. Даже душе здесь находиться тяжело, но… дай руку.

Я протянул, пусть и не сразу.

— Вот, — отец начертил что-то на ладони, и знак вспыхнул зеленым светом. И стало легче. Мать вашу, а так можно было⁈ Вот с самого начала? И тогда какого…

— Это не в полной мере компенсирует негативное воздействие, но частично снижает. Так вот… я оказался у Скуратовых.

Что-то знакомое такое. Я его точно слышал, но в каком из миров теперь и не упомню.

— Некогда дворянский род, славный и сильный, но давным-давно утративший и славу, и силу, и титул, а с ним — право на имя. Пусть даже самовольно продолжают звать себя Скуратовыми, однако в документах написано другое.

Это он ведь нарочно.

— Мне случалось общаться с некоторыми из них и прежде. Скуратовы сидят на границе чуть ли не дольше Громовых. Только моему отцу больше другая граница была интересна, а они стерегут ту, что проходит между империей и царством польским… или не стерегут, правильнее сказать — используют. Ну и так-то… держат ватаги, на ту сторону сами не заглядывают, но скупают всё, что идёт. Платят больше казенных лавок. Заказы опять же берут. Выполняют. Есть у них связи в определенных кругах… и возможности весьма немалые.

Скуратовы, значит.

Ладно, пусть другое имя, но зная, где искать, найдем, как бы они там ни звались.

— Сами Скуратовы никогда не были Охотниками, однако заметили, что темная кровь усиливает родовой их дар. А после… после получили ещё один. Это не столько дар, сколько особенность.

— Менять лицо?

Отец кивнул.

— Один из сыновей родился с темным даром Охотника и в то же