Старость - Симона де Бовуар

тем, что успел посеять. Это возраст уже собранного урожая». По словам мадам Жофрен, в 82 года он еще оставался изумительным собеседником. Однако в 87 оглох, а к 94 у него сильно ослабло зрение. Для тех, с кем старик коротал вечера, он постепенно стал обременителен.

Свифт оказался жертвой одновременно и физиологического недуга — после смерти у него в черепе обнаружили воду, — и положения Ирландии, и собственного мрачного отношения к человечеству. Всю жизнь он оставался честолюбивым и крепко держался за деньги: ни его карьера, ни скромное состояние не приносили ему удовлетворения. Болезненно прислушивавшийся к тому, что о нем скажут, он легко впадал в ощущение травли — тем более что оно не всегда было мнимым. Несмотря на апологии, в которых он не раз оправдывал себя на письме, он себя не любил. И потому — ненавидел других. Он выразил эту ненависть в образах еху и струльдбругов, через которых нарисовал устрашающий облик старости. А когда она настигла его самого, он яростно ей противился. К тому моменту, когда умерла Стелла, ему было 59 лет и его состояние уже оставляло желать лучшего: он плохо слышал, страдал от головокружений. «Я всё время болен, шаток и глух… и был бы вполне доволен, если бы Господь призвал меня к себе». В надежде на то, что королева Каролина предоставит ему высокий пост в Англии, он перебежал от вигов к тори, а затем — обратно; в итоге он впал в немилость и перебрался в Дублин из Лондона. В этом городе, «самом грязном месте, что есть в Европе», ему стало особенно невыносимо. Перед лицом ирландской нищеты и запустения он метался между скорбью и яростью. В 61 год он написал свой самый горький памфлет — о детях ирландских бедняков. Отвращение к миру и к самой жизни стало в нем столь неистовым, что он всё острее чувствовал необходимость вымещать его письменно. Возможно, именно поэтому он с таким бешенством боролся с приближающимся упадком старости. Он изнурял себя физическими упражнениями, чтобы противостоять глухоте и головокружениям: подолгу гулял — пешком или верхом. В дождь с остервенением сбегал вверх и вниз по лестнице. Его отвращение к человеческому телу выплеснулось в скатологические поэмы. Хотя рядом с ним всегда были зрелые женщины и он по-прежнему тянулся к молодым девушкам, в нем разрасталась мизогиния. Им овладевала обида. В одной из его заметок мы читаем, что после смерти королевы Анны «высшие церковные должности достались невеждам, фанатики были обласканы, Ирландия полностью разорена и обращена в рабство, тогда как несколько министров нагребли себе миллионы». Его здоровье неумолимо разрушалось. 3 апреля 1733 года, в возрасте 65 лет, он записал: «Мои старые головокружения так свалили меня за последний месяц, что я отдал себя в руки Дили и принимаю лекарства каждый день. Шатаюсь в темноте. Тем не менее я держусь и сажусь на лошадь не менее трех раз в неделю. К этому перечню моих недугов можно добавить только, что я потерял половину памяти и всё свое воображение». А 9 октября того же года: «Я совершенно подавлен». Единственным его утешением оставалось написание памфлетов, становившихся всё злее и ядовитее. Казалось, именно это удерживало его в живых: он не желал прекращать свою ненависть и не собирался умолкать. Он написал памфлет о «приюте для неисправимых», где следовало бы содержать неисправимых глупцов, негодяев, мегер и прочих неисправимых всех мастей — то есть, по его подсчетам, половину нации вместе с ним самим. Возможно, в этом тексте звучало личное беспокойство; возможно, он боялся свихнуться. Так или иначе, он ощущал родство с безумцами — ведь именно им он завещал всё свое имущество, оставив его дублинскому дому умалишенных. Все его друзья были уже мертвы; он написал Поупу: «У меня остались только вы. Прошу вас: переживите меня». Молодой Шеридан описал его так: «Память у него заметно ослабла, умственные способности явно угасали. Он стал угрюм, неуравновешен, раздражителен, подвержен внезапным вспышкам ярости». Его скупость обострилась. Он был бесконечно далек от беззаботного оптимизма Лафонтена, который ясно осознавал собственный интеллектуальный распад. Во время празднования своего семидесятилетия Свифт с горечью заявил: «От меня осталась лишь тень». Его мучала подагра. Он не мог вынести сознания своей ослабленности, постоянно возвращался к старым обидам, всех подозревал в злонамеренности. Политика Англии по отношению к Ирландии всё так же приводила его в ярость. Гнев не отпускал его. Когда Лондон снизил содержание золота в ирландских монетах, он поднял черный флаг на колокольне Святого Патрика. В 1742-м он дошел до рукоприкладства с одним из каноников. Тогда комиссия объявила: «Он более не в здравом уме и не при памяти». Так он прожил еще три года.

Современник и друг Эмерсона, Уитмен черпал вдохновение для своих стихотворений в виталистическом оптимизме. Он воспевал жизнь во всех ее проявлениях. В расцвете сил он лирически прославлял и старость. В «Листьях травы» читаем:

К старости{68}

Я всматриваюсь в тебя, устье, как ты величественно разветвляешься и расширяешься, как ты устремляешься в море[166].

И в другом стихотворении:

Молодость, щедрая, страстная, любвеобильная — молодость, полная сил, красоты, обаянья,

Знаешь ли ты, что и старость придет столь же красива, сильна, обаятельна?

День, горячий, роскошный, сияющий — день с великолепным солнцем, полный движенья, стремлений, смеха,

За тобой идет ночь, у ней миллионы солнц, и сон, и живительный сумрак{69}.

Пораженный инсультом в 54 года, он, полный энергии и страстно влюбленный в природу, оказался прикованным к инвалидному креслу, его тело было наполовину парализовано. Он поставил себе цель — выдержать это испытание с достоинством. Силой воли за три года он вновь научился ходить. Тогда он жил у брата, в городке Кэмден; в 65 лет он чувствовал себя достаточно восстановившимся, чтобы перебраться в собственный дом. Год спустя после солнечного удара новый приступ оставил его с ногами и костями, по его выражению, «превратившимися в желе». Он старался сохранять бодрость духа, но вынужденная изоляция была для него настоящей пыткой. Друзья — их было много, и все они его искренне любили — подарили ему коляску. Он расплакался от радости и в тот же день отправился кататься по улицам: лошадь показалась ему слишком дряхлой, и он тут же сменил ее на другую, порезвее. В течение многих лет он мог вот так разъезжать по окрестностям и всё еще мог работать два или три часа в день, читал газеты и обзоры, принимал гостей, а по воскресеньям ужинал у одного из друзей. Говорил он мало, но