Старость - Симона де Бовуар

Для людей, которые не хотят опускаться, быть старым — значит бороться со старостью. Вот в чем суровая новизна их положения: жизнь больше не воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Биологически сорокалетний здоровый человек в состоянии поступать так, как ему заблагорассудится. Он может поднажать, дойдя до пределов своих сил: ему известно, что вскоре он восстановится. Угроза болезни или несчастного случая для него не столь существенна: если не случится чего-то чрезвычайно серьезного, он оправится и всё пойдет своим чередом. Пожилому человеку приходится беречь себя: чрезмерное усилие может вызвать остановку сердца, болезнь способна окончательно его ослабить, нанесенный травмой ущерб либо может оказаться невосполнимым, либо будет еще очень долго и мучительно напоминать о себе. Потасовки для него исключены: он заранее знает, что проиграет и что выставит себя на посмешище, затеяв драку. Он больше не бегает достаточно быстро, чтобы участвовать в протестах, да и для своих более молодых товарищей он стал бы обузой. Интеллектуальный или физический труд, упражнения и даже развлечения — всё это утомляет его. Нередко пожилого человека терзают конкретные или общие боли, лишающие его жизнь всякого удовольствия. Колетт страдала от страшного ревматизма. Когда одна поклонница поздравила ее с успехом и внешним счастьем, она ответила: «Да, дитя мое, но есть и возраст». — «А помимо возраста?» — «Есть возраст». Несмотря на ежедневные десять таблеток аспирина, моя мать страшно страдала от артрита. Мать Сартра почти что утратила желание жить — так измучили ее боли в суставах. Даже если пожилой человек стойко переносит эти муки, они встают стеной между ним и миром; это та цена, которую он платит за бóльшую часть своих действий. Он уже не может отдаться капризу или следовать за своими порывами: всякий раз ему приходится задумываться о последствиях выборов, узником которых он становится. Если он решит прогуляться в хорошую погоду, к вечеру у него разболятся ноги; если примет ванну, то его замучает артрит. Часто ему требуется помощь просто для того, чтобы пройтись или умыться: он сомневается, прежде чем попросить о ней, предпочитая и вовсе этого не делать. Противодействие со стороны вещей усиливается: преодолевать лестничные пролеты становится труднее, расстояния кажутся более длинными, улицы — более опасными, а сумки — тяжелыми. Мир усеян ловушками и испещрен угрозами. По нему нельзя более непринужденно разгуливать. В каждом миге сокрыта проблема, а за ошибки приходится тут же расплачиваться. Чтобы поддерживать естественные функции своего тела, требуются искусственные средства: протезы, очки, слуховые аппараты, трости. «Вот она, старость — весь этот арсенал очков на моем рабочем столе», — замечает Леото. Беда в том, что большинство стариков слишком бедны, чтобы купить хорошие очки или дорогостоящие слуховые аппараты; они обречены на частичную слепоту и на полную глухоту. Запертые внутри себя, они проваливаются в слабоумие, мешающее им бороться с угасанием. Зачатки такого упадка влекут за собой отрешенность, за которой следует стремительное обрушение на всех уровнях.

Для старика, чье экономическое положение оставляет ему разнообразие возможностей, то, как он воспринимает ограничения возраста, зависит от прежнего образа жизни. Те, кто всегда предпочитал умеренность, без труда сумеют себя ограничить. Я знала одного старика, прекрасно приспособившегося к своему возрасту, моего деда по отцовской линии. Эгоистичный, поверхностный, между его бесцельными занятиями в зрелости и полной праздностью последних лет не было большой разницы. Он не перенапрягался, не тревожился — он просто ни к чему не относился всерьез и сохранял отличное здоровье. Постепенно его прогулки становились короче, всё чаще он засыпал, уткнувшись носом в газету Le Courrier du Centre. До конца своих дней он пребывал в том, что называют «доброй старостью».

Лишь определенная бедность чувств и мысли делает возможным подобное унылое равновесие. Есть люди, которые всю жизнь готовились именно к этому и видят в этом свой апогей. Таков, например, венецианский патриций XVI века Корнаро. В свои 85 он наслаждался завидным здоровьем и в трактате, написанном в том возрасте — «О жизни воздержанной и упорядоченной» («De la vie sobre et bien réglée»), — представил себя потомкам в качестве образца. Он с усердием подчеркивает умеренность, с которой наслаждался удовольствиями, разумный распорядок дня и особенно — скромность своего рациона: более полувека он ежедневно потреблял не больше 12 унций твердой пищи и 14 унций вина. Он описывает себя окруженным друзьями, детьми, внуками, с сохраненными зрением и слухом, читающим, пишущим, верхом на лошади, на охоте, в дороге. «Я нахожу возраст, в котором пребываю, пусть он и далеко зашел, самым приятным и прекрасным в моей жизни. Я не променял бы его и свой образ жизни на самую цветущую юность». Он считал эту старость наградой за то, что умеренно пользовался земными благами. На деле же его добродетель была не столь исключительной, как он полагал: обстоятельства щедро благоприятствовали ему. Он владел огромным состоянием, жил в великолепном доме, среди обширного сада. Он дожил почти до 100 лет, и одна из его племянниц утверждала, что он до самого конца оставался в здравии — и даже в силе.

Осторожный, уравновешенный, сдержанный во всем Фонтенель, скончавшийся почти столетним, пробормотав напоследок: «Я не чувствую ничего, кроме некой сложности бытия», прожил жизнь так, чтобы старость удалась. Родившись хилым, он, по словам одного из биографов, «с редкостной старательностью оберегал себя от всякого рода волнений» ради сохранения здоровья. У него была репутация человека лишенного чувств. Указывая ему на сердце, мадам де Тенсен однажды сказала: «У вас тут, похоже, тоже мозги». Он был умен, остроумен, увлечен наукой. Еще в 29 лет он написал книгу, принесшую ему славу, «Беседы о множественности миров», за которой последовали многие другие сочинения. Он ничего не изобретал, его цель была в другом: он популяризировал науку своего времени и делал это с большим мастерством. Он был избран и во Французскую академию, и в академию наук. Любознательный, он касался в своих трудах самых разных тем, не избегал полемики: вместе с «новыми» выступал против «древних», нападал на религию. Но при этом всегда сохранял холодную голову и опасался переутомления. К старости Фонтенель подошел в прекрасной форме — и нашел в ней удовлетворение. По его словам, самое счастливое время жизни — «от 60 до 80 лет. В этом возрасте у человека уже есть свое место. У него нет больше амбиций, он ничего не желает и наслаждается