Старость - Симона де Бовуар

убеждать себя в этом. После одной прогулки прекрасным весенним днем, который ее восхитил, она пишет, 20 апреля 1690 года: «Жаль, что, окунувшись с таким восторгом в эту чудесную юность, я от нее ничегошеньки не взяла:

Увы! Когда нас возраст охладил,

Прекрасным дням уж не вернуться вновь!

Это грустно, но мне нравится порой наносить себе такие удары лапой, дабы умерить мое воображение, всё еще до краев наполненное пустяками и очарованиями, от которых следовало бы отказаться, даже если их и называют невинными».

А 26 апреля 1695-го: «Что касается меня, ничто пока не напоминает мне о моих годах, порою я дивлюсь своему здоровью: я избавилась от тысячи мелких недомоганий, которые мучили меня прежде; я не просто медленно ползу, как черепаха, — я готова поверить, что двигаюсь, как рак; однако я стараюсь не поддаться этим обманчивым признакам».

Колебания между внутренним ощущением и объективным знанием Жид неоднократно описывает в своем дневнике. В марте 1935 года он записывает: «Если бы я не повторял себе постоянно свой возраст, я вряд ли ощущал бы его. И даже повторяя его, как урок, наизусть: „Мне уже за 65“, — я с трудом в это верю и убеждаю себя лишь в одном: в том, что пространство, где еще могут развернуться мои желания и радость, мои добродетели и воля, стало узким. А ведь никогда прежде они не были столь требовательны».

17 января 1943 года: «Почти не чувствую своего возраста, так и не могу в него по-настоящему поверить, хотя повторяю себе ежечасно: „Бедный старичок, тебе ведь уже полных 73 года“».

Пока внутреннее ощущение молодости остается живым, именно объективная истина возраста начинает казаться мнимой; возникает чувство, будто на тебя надели чужую маску. Жюльетта Друэ писала Гюго, уверяя его, что ее любовь неподвластна времени: «Сцена изменилась, и я облачилась в маскарад старости». Жид говорит о роли, о костюме. 6 марта 1941 года он записывает: «Моя душа сохранила такую юность, что мне постоянно кажется: семидесятилетие, которого я, вне всяких сомнений, достиг, — всего лишь роль, которую я исполняю. А немощи, сбои, что напоминают мне о возрасте, являются мне, словно суфлер, возвращающий меня к забытой реплике. Тогда я, как добросовестный актер, вновь вхожу в образ и стараюсь отыграть как можно лучше.

И всё же гораздо естественнее было бы просто отдаться наступающей весне — но я чувствую: у меня уже нет для этого подходящего облика».

Правда ли, что он намеренно играет ту роль, которой общество от него требует? Или же это отвращение к старости заставляет его воспринимать жизнь семидесятилетнего как игру? Так или иначе, в этом тексте вновь утверждается характер старости как чего-то неосуществимого.

Говорить о маскараде, о костюме, об игре — значит, по сути, ускользать от самой проблемы. Чтобы выйти из «кризиса идентичности», необходимо честно принять свой новый образ. Иногда взрослый человек заранее выстраивает для себя устрашающий или, напротив, величественный образ собственной старости: Свифт, когда описывает струльдбругов; Гюго — в образах Бургграфов, Эвирадна, Вооза. Когда этот момент наступает, они либо принимают этот образ, либо, по крайней мере, его используют. Но чаще всего старость застает врасплох, и, чтобы заново обрести свое лицо, приходится пройти через другого: как он видит меня? Об этом я спрашиваю зеркало. Ответ неточен: каждый видит нас по-своему, и наше собственное восприятие наверняка не совпадает ни с одним из этих взглядов. Все сходятся в одном: наше лицо — лицо пожилого человека; но для тех, кто не видел нас долгие годы, оно изменилось, обветшало; для близких это по-прежнему наше лицо: то, что оно им знакомо, в нем важнее, чем его увядание; для посторонних это просто лицо шестидесятилетнего или семидесятилетней. А для нас самих? Мы будем истолковывать свое отражение — с раздражением, с улыбкой или с равнодушием — в зависимости от того, как мы вообще воспринимаем старость. Вольтер, например, был с собственной старостью в таких добрых отношениях, что согласился позировать Пигалю обнаженным. Он не любил ни один из своих портретов, и мысль о новом бюсте поначалу его раздражала. Он писал мадам Неккер: «Говорят, что господин Пигаль собирается лепить мое лицо; но, мадам, мне бы сначала нужно иметь лицо: едва ли можно угадать, где оно. Глаза провалились на три дюйма, щеки — как старая пергаментная бумага, кое-как натянутая на кости, которые уже ни к чему не крепятся. Последние зубы, что у меня были, тоже пропали… Никогда еще не лепили бедного человека в таком состоянии». Как бы там ни было, в конце концов он согласился. Несмотря на суровую оценку собственной внешности, он мирился с ней — ибо принимал свое положение в целом.

Ни в литературе, ни в жизни мне не доводилось повстречать женщину, которая с удовольствием воспринимала бы собственную старость. Никто также не говорит о «прекрасной старухе»; в лучшем случае скажут «обаятельная пожилая дама»[164]. Тогда как о некоторых «красивых стариках» говорят с восхищением; мужчина — не добыча; от него не ждут ни свежести, ни мягкости, ни грации, но силы и ума, свойственных субъекту и завоевателю; седина и морщины не противоречат этому идеалу мужественности. Моисей у Микеланджело, спящий Вооз у Гюго дают возможность отождествиться с образом, который льстит самолюбию. Дед Сартра, каким он изображен в «Словах», вполне вписывался в этот образ могучего и мудрого патриарха. Он всегда был весьма доволен собой и отличался великолепным здоровьем. Он упивался ролью уважаемого главы семьи, любимого старца, обаятельного пожилого мужчины. Сартр замечает, что тот всегда производил впечатление человека, позирующего для невидимого фотографа, то есть играл роли, предназначенные для того, чтобы внушить окружающим определенный образ, который затем сам и перенимал.

Наиболее забавный пример старческого нарциссизма находим в дневнике Леото: я еще вернусь к нему позже, когда речь пойдет о сексуальности.

Жуандо, несмотря на ощущение приближающегося упадка, к 80 годам продолжает смотреть на свое тело довольно благосклонно. В «Размышлениях о старости и смерти» он пишет: «Разумеется, я пока не вызываю отвращения. Я даже остаюсь относительно молодым, несмотря на возраст, потому что я худощав — скажем, строен; и всё же, возможно, я уже заподозрил в своем теле трещину, эту тень увядания, которая выдает приближение старости, и начинаю благоговейно его хоронить. Не могу уже глядеть на себя без тоски. В моем взгляде — повязки бальзамировщика, которые постепенно захватывают мое лицо и скрывают его от меня самого, будто в знак почтения».

Йейтс в старости колебался между противоположными взглядами на самого себя. Зенит его славы — в 57 лет