Старость - Симона де Бовуар

этом взгляде! В момент признания он обрушивает обвинение. Кому? Людям, несомненно… Кажется, мы слышим, как он без конца повторяет: „Не понимаю“». Однако «в нем остается нечто такое, что заставляет нас держаться на расстоянии: суровая гордость его отчаяния». На автопортрете Тициана, написанном им в возрасте 80 или 90 лет (в зависимости от даты рождения), выражение его лица, строгого и спокойного, довольно условно.

Мне известен лишь один подлинно радостный автопортрет старика: тот, что Моне написал в подарок для Клемансо. Хотя в какой-то момент его зрение упало и он не различал более цвета с прежней точностью, он не переставал писать: он восполнял недостатки восприятия силой памяти. Позже зрение вернулось к нему, и в глубокой старости он создал свои самые изумительные шедевры. Иногда он сомневался в ценности своей живописи — но это был вопрос второстепенный: радость от самой возможности писать перевешивала всё остальное. Одаренный поразительной трудоспособностью, пышущий здоровьем, окруженный вниманием, влюбленный в жизнь — именно таким он предстает на автопортрете, который можно было бы назвать выражением восторженного изобилия старости: прямой, смеющийся, румяный, с пышной бородой, со взглядом, полным огня и веселья.

Стоит упомянуть также автопортрет Гойи, написанный им в 70. Отрицавший свой возраст, он изобразил себя пятидесятилетним мужчиной.

* * *

Даже если нам удалось обрести более или менее убедительный, более или менее удовлетворительный образ самих себя — эту старость, которую мы не в состоянии осуществить, нам всё же предстоит прожить. И прежде всего мы проживаем ее в нашем теле. Не тело сообщает нам о ее приходе; но, как только мы узнаем, что она уже в нем, оно начинает нас тревожить. Безразличие пожилых людей к своему здоровью — лишь видимость; стоит только приглядеться, как за ним обнаруживается тревога. Она проявляется, в частности, в их реакциях на тесты Роршаха. Обычно испытуемые находят в чернильных пятнах множество телесных образов, а вот у пожилых людей анатомические интерпретации редки и очень скудны. Они окрашены в болезненные тона: легкие, желудки — будто увиденные на рентгене. Искажения тоже нередки: скелеты, чудовища, обезображенные лица. Иногда эта тревога доходит до ипохондрии. Зачастую человек, оставив работу, начинает прислушиваться к своему телу с особым вниманием, которого от него больше не требует труд. Он жалуется на боль, дабы скрыть от самого себя, что страдает от утраты престижа. Для многих болезнь становится оправданием: она позволяет объяснить то чувство неполноценности, с которым старикам приходится уживаться. Боль может послужить и прикрытием для их эгоцентризма: отныне тело требует постоянной заботы. Но все эти формы поведения разворачиваются на фоне вполне реальной тревоги.

У некоторых пожилых писателей встречаются откровенные признания этой тревоги. В дневнике от 10 июня 1892 года Эдмон де Гонкур пишет: «Годы, полные страха, тревожные дни, когда малейшая боль или недомогание тут же вызывают мысль о смерти». Человек знает, что стал хуже противостоять внешним ударам, он чувствует свою уязвимость. «Беда определенного возраста в том, — замечает Леото в своем дневнике, — что при малейшем недомогании сразу спрашиваешь себя, что на тебя свалится». Физические изменения, которые начинают проявляться, печалят сами по себе — и к тому же предвещают грядущие, куда более необратимые: «Это износ, распад, спуск — и дальше будет только хуже», — пишет он. Возможно, именно это самое горькое в старении — чувство необратимости. От болезни еще можно оправиться или хотя бы затормозить ее. Увечье от несчастного случая остается в пределах случившегося. Но увядание, которое несет с собой старость, — непоправимо, и мы знаем, что с каждым годом оно будет лишь усиливаться.

Этот распад неизбежен — и от него никто не ускользает. Но то, будет ли он стремительным или замедленным, частичным или тотальным и насколько глубоко он затронет всю жизнь в целом, зависит от множества факторов. Среди людей, привилегированное положение которых позволяет им пользоваться некоторой степенью свободы, это во многом будет определено тем, насколько индивиду удастся вновь взять судьбу в собственные руки[165].

Зачастую важнее не обременительность самого тела, а та позиция, которую человек занимает по отношению к ней. Клодель, склонный к оптимизму, пишет в дневнике: «Восемьдесят! Ни глаз, ни ушей, ни зубов, ни ног, ни дыхания! И всё же, удивительно, как легко можно обойтись без всего этого!» Изнуренный недугами, человек вроде Вольтера, для которого тело было обременительно всю жизнь, который объявил себя при смерти еще в молодости, примиряется с этим лучше, чем кто-либо другой. Себя в 70 и позже он называет «больным стариком», а затем «восьмидесятилетним больным». Здесь он смотрит на себя как бы глазами другого, не без удовольствия играя эту роль; но когда говорит его «я», он утверждает, что привык к своему состоянию: «Вот уже 81 год я страдаю и вижу, как страдают и умирают вокруг меня». Он пишет далее: «Сердце не стареет. Но печально видеть, как оно живет посреди руин». И еще: «Я ощущаю все бедствия, что приносит дряхлость». Но будучи богатым, окруженным славой и почетом, деятельным, как никогда прежде, и страстно вовлеченным в то, над чем работал, он с ясной головой принимает свою участь: «Да, я немного глуховат и слеповат, немного немощен; всё это венчается тремя или четырьмя отвратительными недугами. Но ничто не отнимает у меня надежды».

Другие, напротив, лишь усугубляют свои недуги ресентиментом. «Это настоящая мука — сохранить нетронутым свой ум, заключенный в изношенную телесную оболочку», — пишет Шатобриан. Эта жалоба перекликается с тем, что говорил Вольтер. Только Вольтеру выпало счастье жить в полном согласии со своей эпохой — более того, он воплощал ее дух, что питало в нем жизнеутверждающий оптимизм. Шатобриана же, низвергнутого с пьедестала, изолированного в веке, который потерял к нему интерес, терзали обиды. Хотя до 1841 года он продолжал работать над «Замогильными записками» Тробела, а еще в 1847-м — за год до смерти — пересматривал и исправлял их, он позволял своему телу разрушаться.

Психиатры называют грибуйизмом{67} поведение, при котором человек как бы бросается в старость — именно из-за ужаса, который она внушает. Он начинает ее утрировать. Если он чуть хромает, то принимается изображать паралич; если плохо слышит, то и вовсе перестает слушать. Функции, которые больше не используются, постепенно угасают — и, притворяясь немощным, человек таковым становится. Это весьма распространенная реакция, поскольку многие старики — и не без оснований — полны горечи, обиды, отчаяния. Они мстят окружающим, преувеличивая свою беспомощность; такое поведение особенно часто наблюдается в приютах; из-за того, что этими людьми пренебрегли, они отворачиваются от