Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

земли без населения. И он добавлял, что незаселенных земель не бывает и что завоеватель всегда столкнется с кем-то, кому она принадлежит. Отсюда следовало, что германская армия должна была сделать заселенные территории совершенно безлюдными. Конечно, вермахт не должен был заниматься разработкой методов такого опустошения. Этим должны были заниматься другие, более важные органы исполнительной власти.

Таким образом, это во многих отношениях своеобразная книга. Она издана редактором, который не хочет «ни обвинять, ни защищать, ни осуждать, ни прославлять» человека, осуществившего массовые убийства; который не знает, что содержание исторического и политического источника определяется моментом, когда определенные вещи говорятся определенной аудитории; который не считает необходимым в сносках тщательно задокументировать несоответствия, чтобы установить, о чем же на самом деле говорит источник; который, спрятав все факты и действия за завесой поистине необычайной братской любви, затем утверждает, что хотел «показать вещи такими, какими они действительно были»; который, затем, таким мелким шрифтом, что вряд ли кто-то будет это читать, извиняется за то, что не исправил «ошибки», потому что это потребовало бы слишком много места; который, однако, затем дает соредактору достаточно места, чтобы лепетать о шестом чувстве Гитлера и выражать свое восхищение Евой Браун; и который, наконец, оставляет место для защиты чести Ялмара Шахта.

Но если читать эту книгу глазами историка, в одном отношении она дает бесценный материал: она показывает с предельной ясностью бесспорное превосходство Гитлера над его окружением и особое качество «странной харизмы, исходившей от Гитлера таким повелительным образом», что даже редакторы его текстов не смогли избежать ее влияния.

Проблема харизмы Гитлера относительно легко разрешима. Она во многом тождественна тому, что профессор Риттер называет «фанатичной верой в себя, которая была у этого человека», и базировалась на хорошо известном, основанном на опыте факте, который Гитлер явно понял очень рано, а именно, что современное общество в своей отчаянной неспособности формировать суждения примет любого индивида за того, кем он себя считает и кем провозглашает, и будет судить о нем на этой основе. Чрезвычайная самоуверенность и демонстрация самоуверенности в свою очередь вызывает у других веру; претензии на гениальность пробуждают в других убежденность, что они действительно имеют дело с гением. Это всего лишь извращение старого и обоснованного правила любого хорошего общества, согласно которому каждый должен быть способен показать, кто он есть и преподнести себя в должном свете. Извращение происходит тогда, когда социальная роль становится, так сказать, произвольной, когда она полностью отделяется от реальной человеческой сущности, более того, когда последовательно разыгрываемая роль без сомнений принимается за саму сущность. В такой атмосфере становится возможным любое мошенничество, так как не остается вообще никого, для кого различие между подлинностью и мошенничеством по меньшей мере что-то значит. Поэтому люди становятся жертвами суждений, высказываемых как нечто неопровержимое, поскольку тон неопровержимости избавляет их от хаоса бесконечного множества совершенно произвольных суждений. Важно, что неопровержимость тона не только убедительнее содержания суждения, но и что содержание суждения, объект суждения становятся иррелевантны. Тирады Гитлера о вреде курения, по-видимому, оказывали не менее завораживающее воздействие на его слушателей, чем его речи о Наполеоне I или его взгляды на мировую историю. Чтобы верно оценить этот феномен харизмы Гитлера, необходимо помнить, что в нашем сегодняшнем обществе на самом деле нетрудно создать вокруг себя ауру, которая одурачит любого – или почти любого – подпавшего под ее влияние. В этом отношении Гитлер вел себя точно так же, как многие менее талантливые шарлатаны. Само собой разумеется, что при этих условиях правило хорошего воспитания, говорящее о том, что не следует бахвалиться, должно быть безжалостно отброшено. Чем больше вульгарная практика неудержимого самовосхваления распространяется в обществе, по большей части все еще придерживающемся правил хорошего воспитания, тем более мощным будет ее воздействие, и тем легче это общество можно будет убедить, что только действительно «великий человек», о котором нельзя судить в рамках обычных норм, может набраться мужества нарушить правила, столь священные, как правила хорошего воспитания. Иными словами, Гитлер намного больше очаровывал генералов и других членов хорошего общества, чем «старых бойцов», вышедших, подобно ему, из черни.

В хаосе, создававшемся неспособностью формировать суждения, превосходство Гитлера далеко выходило за рамки очарования, просто «харизмы», которой может обладать любой шарлатан. Осознание социальных возможностей, которые предоставляла современная неспособность судить, и способность их эксплуатировать, подкреплялось куда более важным пониманием, что в хаосе мнений современного мира простой смертный мечется от одного мнения к другому, не имея никакого понятия, чем они отличаются друг от друга. Из собственного опыта Гитлер знал, в какой водоворот затянут современный человек, каждый день меняющий свою политическую или иную «философию», выбирая из предлагаемых ему вариантов, а сам он ничего не может с этим поделать. Он сам был тем читателем газет, о котором он говорил, что «в городе, [где есть] двенадцать газет и каждая сообщает об одном и том же событии по-разному… он в конце концов придет к заключению, что все это бессмыслица». От такого читателя газет и его отчаяния Гитлера отличает лишь то, что он однажды обнаружил, что если держаться одного из текущих мнений и развивать его (как он любил говорить) с «ледяной» последовательностью, то каким-то образом все снова станет на свои места. Реальное превосходство Гитлера состояло в том, что у него всегда на все было свое мнение, и в том, что это мнение всегда великолепно встраивалось в его общую «философию». В этом социальном контексте (и только в нем) превосходство действительно усиливается благодаря фанатизму, поскольку очевидные и доказуемые ошибки больше не могут его подорвать. Тотчас восстанавливать свои позиции, несмотря на любые ошибки, можно не только когда у тебя есть мнение, но и когда ты его твердо придерживаешься и, следовательно, обладаешь способностью к суждению. А в политике, где необходимо все время действовать и, следовательно, все время делать суждения, действительно в практическом смысле правильно и более выгодно приходить к какому-то суждению и следовать какому-то курсу действий, чем не судить и не действовать вообще.

Не судить и не действовать вообще есть состояние, искренне желаемое многими в современном мире. Тем не менее аргумент Гитлера, что «человек в маленькой деревне [не может] судить о жизненных вопросах, касающихся целых континентов», подобен аргументу о том, что ожидать политической проницательности и решений от такого человека – это все равно, что посадить за руль машины человека, который не умеет водить, имел большее воздействие в Германии и звучал там более убедительно, чем в других странах. Этот старый стандартный аргумент противников демократии подкреплялся необычайно сильной традицией политической