Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

работа партии продвинулась намного дальше, чем они могли понять или представляли себе». Бесчисленные документы однозначно опровергают эту старую сказку. Некоторые подзаголовки в рассматриваемой публикации, по-видимому, говорят о том, что редакторы незнакомы с этими документами: к примеру, на странице 66: «Гиммлеровская политика забрасывания сетей для расово чистых: Нет». Этот подзаголовок, пытающийся установить разницу между Гитлером и Гиммлером, тем более подозрителен, что ему противоречит фрагмент в самом тексте на странице 122. В разделе с подзаголовком «Собирание германцев» Гитлер говорит, что следует «как магнитом извлечь из германских народов самые лучшие, так сказать, металлические элементы, стальных людей и притянуть их к себе».

Магнитом в этом случае, конечно, могли быть только войска СС под командованием Гиммлера. «Стальными людьми» были голубоглазые и светловолосые дети, которых нацисты намеревались отобрать у их родителей и воспитывать в Германии. И наконец, давно пора самым решительным образом напомнить людям, что первым шагом во всем этом процессе массовых убийств был личный приказ Гитлера. Изданный 1 сентября 1939 г., он предписывал рейхсляйтеру Боулеру и врачу Брандту убивать всех «неизлечимо больных» (речь шла не только о душевно больных!)[219]. Массовые убийства, инициированные Гитлером и организованные Гиммлером, были не «революционным эксцессом», осуществленным одной частью партии, а логическим следствием ее идеологии.

Среди многих уступок «буржуазным предрассудкам» все еще относительно респектабельных людей вообще и армейскому «кодексу чести» в частности, которые Гитлер делал в разговорах с офицерами, его ремарки о «порядочных евреях» и «неизбежных невзгодах» для индивида тем более поразительны, так как он сам часто высмеивал эти фразы и присущее им отсутствие «логического» мышления. Также забавны его заявления о том, что он не выносит шпионажа и полицейской слежки, если вспомнить, сколь многим он обязан в своей карьере успешному шпионажу после Первой мировой войны, и, хотя история вряд ли наделит его статусом «великого человека», он, возможно, будет рассматриваться будущими поколениями как создатель одной из величайших систем шпионажа в мире. Но, как кажется, его партнеры за столом готовы были проглотить все, что угодно. Льстивые ремарки принимались за чистую монету даже тогда, когда явно противоречили их повседневному опыту. Говоря об исполнительной власти в государстве, Гитлер помещал во главе нее армию, и это тогда, когда почти все его генералы жаловались, что верховное командование очевидным образом принадлежит службе безопасности и ее полицейским силам. Затем в этих же беседах о шпионской деятельности Гитлер однажды позволил себе расслабиться и сказал то, что действительно думал: «И в задачу министерства иностранных дел, собственно говоря, входит выведать, какой выход будет пытаться найти Англия [летом 1942 г.]. Но вряд ли это можно будет сделать иначе, как завязав любовную интрижку с дочерью Черчилля, а министерство иностранных дел, то есть его дипломаты, несомненно, проявили слишком много колебаний по поводу того, чтобы завязать такую связь в подходящее время».

То, что «спонтанные вспышки» явно нехарактерны для этих разговоров (как говорит мистер Пикер; он действительно так думает?), становится очевидным, когда Гитлер говорит о пожаре в рейхстаге. Он невозмутимо развертывает старую пропагандистскую ложь о коммунистах, совершивших поджог, хотя через день после пожара весь Берлин знал, что произошло на самом деле. Через месяц об этом знала вся Германия, а через год – весь мир. Геринг, один из тех, кого не беспокоила щепетильность в таких вопросах, затронул этот всем известный факт, когда в декабре 1934 г. сказал, что нацисты не нуждались в поджоге рейхстага, чтобы избавиться от коммунистов. Но, конечно, не сказал, для чего он был нужен. Это становится ясным из протоколов заседаний имперского кабинета министров от 30 января и 15 марта 1933 г., которые ныне доступны. Большую озабоченность вызывал вопрос о том, как получить необходимое в рейхстаге большинство в две трети голосов, чтобы принять Закон о чрезвычайных полномочиях, с помощью которого можно было бы обойти Веймарскую конституцию и передать законодательные функции от рейхстага имперскому правительству. Нужно было убрать голоса коммунистов. И Гитлер, в ночь поджога находившийся в редакции Volkischer Beobachter, чтобы проследить, что репортаж об этом событии будет должным образом отредактирован, был единственным человеком, который ничего об этом не знал?

О реальных планах и идеях Гитлера больше, чем из его «Застольных бесед», можно узнать из произнесенной в ноябре 1937 г. «Секретной речи перед будущими политическими лидерами в замке Тевтонского ордена в Зонтхофене», приведенной в приложении. Здесь Гитлер выступает перед нацистами, а не перед реакционными военными, чьи чувства он должен был учитывать. Тщательное сравнение этой речи с застольной болтовней демонстрирует важнейшие и очевидные несоответствия в принципиальной позиции Гитлера, несоответствия, которые, к сожалению, ускользнули от внимания профессора Риттера, из-за того, что он был так ошеломлен этим «смешением добрых и злых мотивов, благородного с низким…» и потому что он вполне мог себе представить, какое «мощное воздействие [эта речь] должна была оказать на этих молодых людей». (Может ли Риттер до сих пор не знать, что за особую породу представляли собой эти «молодые люди», из которых Гиммлер впоследствии набирал свои самые верные войска? Если в «Застольных беседах» постоянно подчеркивается важность государства, в речи говорится, что нацисты считают «фундаментально важной идею не государства, а единого народного сообщества». Если в «Застольных беседах» никогда не говорится о распространении завоевательных планов Германии за пределы Европы, в речи содержатся открытые отсылки к «мировой империи». И если «понятие нации», к которому Гитлер совершенно негативно относился в Mein Kampf, занимает важное место в «Застольных беседах», в речи говорится только о «понимании важности крови и расы». Насколько даже на нижних уровнях нацистского руководства сознательно избавились от упоминаний обо всем «национальном» наглядно видно по протоколам конференции, состоявшейся в берлинском штабе СС в январе 1943 г., на которой было предложено полностью отказаться от использования слова «нация» из-за его либерального оттенка.

При правильном рассмотрении этих застольных разговоров, то есть, в сущности, как гитлеровской пропаганды, нацеленной на армию, становится ясно, почему в разгар войны и беспрецедентных усилий по искоренению он выступает здесь в гораздо более примирительном тоне, чем во время разговоров с представителями вермахта в мирное время. Очевидно, что он острее нуждался в армии и ее генералах во время войны, чем в мирное время, и его словесные уступки становились тем более необходимыми, чем больше его действия им противоречили. Это, к примеру, объясняет, почему речи Гитлера в ноябре 1937 г. перед Бломбергом, Фричем, Редером, Нейратом, Герингом и Госсбахом гораздо лучше позволяют понять, какую политику нацисты будут впоследствии проводить во время войны, чем его болтовня тогда, когда осуществление этой политики было в полном разгаре. В этой речи Гитлер постоянно подчеркивал, что целью Германии было не завоевание иностранных народов, а приобретение