Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

II

Однако нынешняя печальная ситуация объясняется не только недостатком благоразумия и потребностью в товариществе. Эти бывшие коммунисты, независимо от того, какие у них были партийные карьеры в прошлом и когда они решили порвать с партией, сегодня все находятся в одинаковом затруднительном положении: они должны объяснять своим нетоталитарным друзьям, почему они не порвали с ней раньше. И поскольку их совесть мучит именно этот конкретный момент, они обычно становятся крайне непримиримыми по отношению к тем, кто оставался в партии немного дольше. Эта нетерпимость особенно раздражает, когда она направлена на людей, которые никогда не были членами партии, но по тем или иным соображениям (иногда самым прекрасным) демонстрировали некоторую симпатию к тому, что они по-прежнему считали «великим новым экспериментом в Советской России», даже когда эти экскоммунисты уже подняли свой первый предупредительный крик. Среди этих симпатизантов сравнительно немного тех, кого можно было бы назвать попутчиками в строгом смысле этого слова. Вовсе не будучи вовлеченными в какой-либо «заговор», они более или менее четко осознавали общую критическую политическую ситуацию и, следовательно, позитивные, объективные возможности Октябрьской революции. Но они не были достаточно информированы и были не в курсе запутанных процессов в Советском Союзе и еще более сложной истории коммунистических партий.

Что бывшие коммунисты вряд ли вообще упоминают сегодня и что тем не менее, вероятно, тревожит их совесть более всего остального, так это то, что нечто фундаментально порочное было в партии с самого начала. Эту «порочность» сильнее всего осудил не нормальный, некоммунистический мир, но Роза Люксембург в своих ранних предупреждениях и протестах против подавления внутрипартийной демократии. Стоит отметить и помнить, что для того, чтобы очень рано заметить и осудить первые семена не тоталитаризма, а тирании не нужно прибегать к стандартам «нормального» общества – стандартам, которые революционная партия, естественно, не может принимать целиком и полностью; достаточно только посмотреть на революционное прошлое самой партии. Дела шли все хуже и хуже сразу после смерти Ленина, пока они не стали абсолютно невыносимыми для любого свободолюбивого индивида, еще до того, как Сталин уничтожил правый и левый уклоны в 1930 г. Все это было известно только членам партии или ее очень близким попутчикам и навряд ли сторонним наблюдателям. Преимущественно в нравственном, но не только в нравственном смысле, можно сказать, что призрак Розы Люксембург по-прежнему тревожит совесть бывших коммунистов старого поколения.

Как бы то ни было, примерно с 1930 г. и далее вопрос о членстве в коммунистической партии больше не мог обсуждаться лишь в политическом или революционном аспекте. Он стал также вопросом о нравственных качествах и частной жизни каждого индивида. Зная о том, что уже произошло, на этот конкретный момент легко указать сегодня; но, отдавая должное всем, кого это касается, надо признать, что тогда судить о ситуации было не так просто. Мораль и образ действий во всех группах и фракциях коммунистических партий, причем в противостоявших Сталину не меньше, чем в поддерживавших его, со времени ранних предостережений Розы Люксембург деградировали до такой степени, что все виды личного предательства стали обычным делом. Более того, Сталин вводил свою новую партийную линию без лишнего шума и, хотя на практике они имели гигантское значение, его изменения были обманчиво малы на словах и в понятиях теории – именно в тех понятиях, в которых эти люди, из-за схоластической деформации всей партийной теории, только и могли думать и ориентироваться.

Опять же, зная о том, что уже произошло, сегодня легко сформулировать, что реально сделал Сталин: он превратил старое политическое и особенно революционное представление, популярно выражаемое пословицей «нельзя приготовить омлет, не разбив яиц», в настоящую догму: «нельзя разбить яйца, не приготовив омлет». Это, собственно говоря, является практическим следствием единственного оригинального вклада Сталина в теорию социализма. Давая другое истолкование марксистской теории, он провозгласил, что «социалистическое государство» сначала должно становиться все сильнее, сильнее и сильнее, пока оно внезапно, в отдаленном будущем, не «отомрет», как если бы битье яиц внезапно и автоматически создавало бы желаемый омлет.

Было бы наивным полагать, что хорошо подготовленные и информированные коммунисты западных стран не знали о существовании концентрационных лагерей и исключительно «упрощенных» судебных процедур в Советском Союзе даже до 1930 г. Но было бы несправедливым и необоснованным заключать из этого, что их не беспокоило такое состояние дел. Тогда было столь же легко, как и сейчас, утешать себя в связи с конкретными случаями злоупотреблений и надругательства над правосудием некоторыми историческими и мудро звучащими обобщениями вроде «революции всегда пожирают своих детей». Более того, будучи марксистами и убежденными сторонниками теории классовой борьбы, они никогда не сомневались в обоснованности понятия «объективной вины». Одного этого было достаточно, чтобы проглатывать бесконечное число крайне неприятных и нравственно неудобных случаев, связанных с «субъективно» невинными жертвами[204].

Во всех трудных случаях они успокаивали свою совесть искренней и твердой верой в то, что социалистическое и бесклассовое общество (а это по-прежнему означало для них некоторое воплощение справедливости на земле) может быть построено только ценой величайших жертв, выражающихся в человеческих жизнях. Эта вера казалась самоочевидной, поскольку она реально была всего лишь более решительным применением разделяемых в популярной или научной форме всеми общих теорий истории, согласно которым мировая история, в той мере, в какой она претендует на величие, всегда требует огромных жертв и получает их. Независимо от того, насколько грандиозным это величие могло казаться опьяненным Историей, в практическом применении это зловеще совпадало с псевдомудростью народных пословиц во всех западных языках, таких как «от строгания получаются стружки»[205] и «нельзя приготовить омлет, не разбив яиц». Это совпадение не является всего лишь случаем вульгаризации: «мудрость» действительно народных пословиц обычно является кристаллизованным результатом длительной линии подлинно философской или теологической мысли.

На фоне этих разделяемых многими представлений о природе Истории и широко признаваемых норм политической деятельности, лучше всего видны интеллектуальные трудности раннего нравственного сопротивления практикам тоталитаризма. Когда членам коммунистических партий и особенно членам большевистской партии в России стало ясно, что с настоящего времени «битье яиц» перестало быть безличным действием, в котором предполагалось, что все проделает сама История, результатом было большое личное потрясение. Напротив, тем, кто провозгласил себя поборниками Истории, приказано было делать это самим. Но каким бы огромным это потрясение ни было для многих из них, сам этот опыт, хотя и часто анализируемый и осмысляемый как личная трагедия, не проник за идеологические стены марксистской доктрины и тем самым едва ли когда-то было осмыслено