Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

Все эти другие виды зла, конечно, являются меньшим злом по сравнению с тоталитаризмом: будь то тирании или диктатуры, нищета или бесстыдная эксплуатация человека человеком, империалистическое угнетение иностранных народов или бюрократизация и коррупция демократических властей. Но это утверждение бессмысленно, поскольку все это вполне может быть верно в отношении всех видов зла на протяжении всей нашей истории. Проблема начинается тогда, когда делается вывод, что никакое из «меньших» зол не заслуживает того, чтобы с ним бороться. Некоторые антитоталитаристы уже даже начали восхвалять некоторые из «меньших» зол, поскольку не столь уж отдаленные времена, когда эти виды зла правили в мире, все еще незнакомом с худшим из зол, в сравнительном плане выглядят как старые добрые времена. Но все исторические и политические данные ясно указывают на более чем тесную связь между меньшим и большим злом. Если бездомность, беспочвенность и дезинтеграция политических органов и социальных классов прямо и не порождают тоталитаризм, они по меньшей мере порождают почти все элементы, которые в конце концов используются в ходе его формирования. Даже старомодные диктаторы и тираны стали более опасны с тех пор, как тоталитарные диктаторы продемонстрировали им новые и неожиданные технологии захвата и удержания власти. Естественным выводом из истинного понимания столетия, столь полного опасности большего зла, должно быть радикальное отрицание всей концепции меньшего зла в политике, поскольку, далеко не защищая нас от больших, меньшие виды зла неизбежно ведут нас к ним. Наибольшая опасность признания тоталитаризма проклятием нашего века заключалась бы в одержимости им до такой степени, когда не видят многочисленные малые и не столь малые виды зла, которыми вымощена дорога в ад.

Одна из второстепенных причин того, почему это естественное заключение делается столь редко, состоит в том, что оно вступает в конфликт с еще более естественной позицией: тенденцией к бегству от реальности и реальных неудобств политической борьбы. Более приятно, менее скучно и даже больше льстит самолюбию, живя в нашей стране, быть врагом Сталина в Москве, чем недругом Джозефа Маккарти в Вашингтоне. Одна из основных причин вырастает из роли, играемой бывшими коммунистами, которые недавно присоединились к битве против тоталитаризма и трансформировали ее, иногда в силу отличных политических, а иногда не менее весомых биографических причин, в битву против Сталина. Основания для того, что эти люди достигли такой значимости в нашей общей борьбе, опять же кажутся великолепными. Кто может лучше знать методы и цели врага, чем те, кто только что сбежал из его лагеря? (Да, когда мы все еще сражались с тоталитаризмом в форме нацизма, мы не искали бывших нацистов, чтобы они указали нам путь; но тогда их и не было, и трудно представить себе, как мы бы их приняли, если бы они были. Раушнинг представлял собой иной случай: он был нацистом по ошибке, а Отто Штрассеру никогда полностью не доверяли[203]). Это знание, однако, с каждым днем все менее становится монополией немногих посвященных; технические средства тоталитарной организации могут быть сложны и трудны для понимания, но они точно не представляют собой тайны. И, более того, нет уверенности в том, что эти бывшие коммунисты знают наши собственные методы и наши собственные цели.

Существует иное, намного лучшее, хотя, возможно, менее правдоподобное основание для того, чтобы приветствовать возвращение бывших членов тоталитарных движений в политическую и культурную жизнь нетоталитарного мира. Однако – и это действительно проливает свет на нынешнюю ситуацию – это основание почти никогда не выдвигается, и менее всего это делают сами заинтересованные стороны. Эти люди, в конце концов, доказали самим своим решением, которое они сегодня считают своей наихудшей ошибкой, что они могут быть более тесно связаны и более глубоко затронуты главными проблемами нашего века, чем обычно счастливые филистеры, их окружающие. Те самые явления, которые, как мы сейчас знаем, привели к чистой и абсолютной катастрофе, некогда привлекали их очень похожим образом, как они до сих пор привлекают, не только введенные в заблуждение массы, но и огромное количество интеллектуалов по всему миру. Это, конечно, применимо только к определенному типу коммуниста, к «революционерам», а не «аппаратчикам», и было бы также верно по отношению к некоторым типам бывших нацистов. Возвращение или бегство из тоталитарного мира (для наших целей невелика разница между тем, представлен ли этот мир находящимся у власти правительством или движением, борющимся за власть), по-видимому, дает этим бывшим революционерам бесспорное преимущество перед всеми теми, кто никогда не покидал аккуратного и удобного пространства сложившихся институтов, никогда не ставил под сомнение ценности мира, чьи институты почти везде подрываются изнутри. Однако это преимущество реально, если они вернулись с полным и продолжающим пополняться знанием «дела», в которое они когда-то верили, включая знание о дототалитарных условиях, которые в конце концов привели к подъему тоталитаризма, также как и о самой тоталитарной идеологии. Преимущество будет полностью иллюзорным, если за прошедшее время они, в силу любых причин, забыли, почему они однажды смогли набраться мужества покинуть духовный комфорт респектабельного либерализма или консерватизма, или даже социализма, для того чтобы восстать против социальных и политических условий, одновременно скрываемых и выражаемых этими типичными идеологиями XIX в.

Главная проблема, конечно, в том, что лишь для немногих это было делом сознательного мужества. Среди многочисленных недавних перебежчиков из коммунистических партий для многих движение было всего лишь одной влиятельной организацией в ряду прочих, где все еще имелись карьерные возможности. Существуют всякого рода мелкие хвастливые «советские шпионы» или «агенты ГПУ» (по собственному признанию), которые «стали профессиональными информаторами», как недавно сформулировал это «простым и прямолинейным языком» Джозеф Элсоп в журнале Commonweal.

Старая игра стала излишне опасной; они ищут новых хозяев и очень разочарованы, когда демократический мир отказывается верить в их прошлую важность и помогать им продвигаться к новому видному положению. Эта проблема не должна была стать проблемой вообще, и неизбежный подъем народного увлечения мотивом «я тоже был коммунистом» как чем-то новым в меньшей степени является ее причиной, чем поразительное отсутствие разборчивости в больших сегментах наиболее интересующейся политикой аудитории. Очень уважаемы те бывшие коммунисты, которые в качестве членов партии сделали все, что было в их власти, чтобы держаться подальше от шпионского аппарата внутри партии и не испытывали ничего, кроме презрения по отношению к тем, кто сделал своим делом доносить о многих «отклонениях» от партийной линии, при помощи которых хорошие люди, ввязавшиеся в плохое дело, пытались успокоить свою совесть. Можно было бы избежать значительной части нынешней путаницы, если бы хоть немногие из этих уважаемых коммунистов сопротивлялись бы искушению и протестовали против сваливания в одну