Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

что остается от этих традиций, приобрело безнадежно реакционный характер и было выхолощено до степени самого дешевого фольклора. Местное самоуправление в большинстве случаев высвободило самые порочные местные конфликты, создавая повсюду хаос, поскольку отсутствует власть, достаточно сильная для того, чтобы держать в благоговейном страхе конфликтующие группировки. При явном отсутствии элемента общественной ответственности и даже национального интереса, местный политический процесс имеет тенденцию быстро деградировать в наихудшую возможную форму откровенной коррупции. Сомнительное политическое прошлое большинства имеющих опыт (а «не имеющие опыта» элементы к настоящему времени довольно безжалостно устранены) и низкие зарплаты государственных служащих открывают дорогу всем видам злоупотреблений: многих официальных лиц можно легко шантажировать и многим очень трудно устоять перед искушением увеличить доходы, беря взятки.

Правительство в Бонне имеет слабые прямые связи с правительствами Länder: оно не контролируется ими и не осуществляет сколько-нибудь заметного контроля над ними. Единственной функционирующей связью между боннским и земельными правительствами являются партийные машины, осуществляющие верховную власть во всех кадровых и административных вопросах и, в резком контрасте к структуре страны, состоящей из «малых штатов», более централизованы, чем когда-либо и поэтому представляют собой единственную заметную власть.

Это опасная ситуация, но сама по себе она не является наихудшей из возможных. Реальную проблему создают сами партийные машины. Ныне существующие партии являются продолжением догитлеровских партий, то есть тех партий, которые, как обнаружил Гитлер, оказалось удивительно легко уничтожить. Они во многих случаях управляются теми же самыми людьми, и в них господствуют старые идеологии и старые тактики. Однако только тактики некоторым образом сохранили свою жизнеспособность; идеологии сохраняются просто во имя традиции и потому, что немецкой партии обязательно нужно Weltanschauung[201]. Нельзя даже сказать, что идеологии сохранились из-за отсутствия чего-то лучшего; ситуация выглядит так, как будто немцы, после своего опыта с нацистской идеологией, стали убеждены, что почти все сойдет. Партийные машины в первую очередь заинтересованы в обеспечении своих членов рабочими местами и поощрениями, и в этом они всемогущи. Это означает, что они имеют тенденцию привлекать самые приспособленческие элементы населения. Будучи далекими от того, чтобы поощрять какого-либо рода инициативу, они боятся молодых людей с новыми идеями. Короче говоря, они возродились в старческой дряхлости. Вследствие этого, немногие имеющиеся проявления интереса к политике и дискуссии проходят в небольших кружках вне партий и общественных институтов. Каждая из этих малых групп, из-за политического вакуума и общего разложения общественной жизни вокруг них, является потенциальным ядром нового движения; ибо партии не только не смогли получить поддержку германской интеллигенции, они также убедили массы в том, что не представляют их интересы.

Эта меланхолическая история послевоенной Германии не является историей упущенных возможностей. При нашей готовности найти определенного виновника и поддающиеся определению ошибки мы склонны упускать из виду более фундаментальные уроки, которым эта история может нас научить. Когда все сказано, остается двоякий вопрос: что можно разумно ожидать от народа после двенадцати лет тоталитарного правления? Чего можно разумно ожидать от оккупации, перед которой ставят невыполнимую задачу вновь поставить на ноги народ, лишенный всякой опоры?

Но было бы хорошо запомнить и попытаться понять опыт оккупации Германии, ибо скорее всего при нашей жизни мы увидим его повторившимся в гигантских масштабах. К сожалению, освобождение народа от тоталитаризма вряд ли случится всего лишь из-за «краха коммуникаций и централизованной власти [который] вполне может позволить храбрым народам России освободиться от тирании, намного худшей, чем царская», как это сформулировал Черчилль в своей недавней речи на ассамблее Совета Европы. Пример Германии показывает, что помощь извне вряд ли создаст свободные местные силы самопомощи и что тоталитарное правление есть нечто большее, чем просто наихудший вид тирании. Тоталитаризм уничтожает корни.

В политическом плане нынешнее положение Германии больше служит наглядным уроком о последствиях тоталитаризма, чем демонстрацией так называемой германской проблемы. Эта проблема, как и все другие европейские проблемы, может быть решена только в федеративной Европе; но даже такое решение кажется не очень подходящим ввиду неизбежного политического кризиса предстоящих лет. Ни возрожденная, ни невозрожденная Германия не будет играть в ней большую роль. И это осознание итоговой тщетности любой своей политической инициативы в предстоящей борьбе является не самым слабым фактором нежелания немцев взглянуть в лицо реалиям своей разрушенной страны.

Яйца возвышают голос[202]

Отправляются, медленно, в Другой Мир

На четырех, зимними утрами, разных ногах…

Невозможно разбить яйца, не приготовив омлет

– Вот что они говорят яйцам.

Рэндалл Джаррелл, «Война»

После поражения нацистской Германии слово «тоталитаризм» стало все больше и больше отождествляться с коммунизмом, и борьба против него приобретает все большую популярность. Эта популярность подозрительна, потому что она имеет место в стране, где не существует никакой опасности тоталитарных движений и для которой тоталитарная угроза является почти исключительно вопросом, серьезнейшим вопросом внешней политики. Популярность еще более подозрительна в тот момент, когда государственные власти – Государственный департамент, с одной стороны, и ФБР – с другой, – стали полностью осознавать все внешнее и внутреннее значение тоталитаризма. Это, конечно, не может и не должно освобождать интеллектуалов от попыток еще лучше и глубже понять природу тоталитарной власти и причины тоталитарных движений. Но тот факт, что государственные власти осознают проблему, как представляется, делает обличения, порождаемые исключительно воинственным настроем, и сопутствующие им безоговорочные и часто невнятные восхваления «демократии» несколько излишними. Странно видеть, как целое поколение людей, которые некогда пытались свернуть себе шею, восставая против крепчайших и неподдающихся стен общества, сегодня растрачивает свои силы, неистово ломясь в открытые двери; и, не удовлетворяясь, как другие граждане, спокойной поддержкой своих властей, борются за большую власть для власть имущих – как если бы этой власти угрожал внутренний заговор, который, однако, упрямо отказывается материализоваться.

Единственным превосходным основанием для такого странного поведения является догадка о том, что, независимо от тоталитарных движений во всякой данной стране, тоталитаризм как таковой представляет собой главную политическую проблему нашего времени. И, к несчастью, верно то, что наша страна, которая во многих отношениях выглядит как счастливый остров в охваченном беспорядками мире, была бы в духовном плане еще более изолирована без этого «антитоталитаризма», даже несмотря на то, что настойчивое утверждение наших борцов о безграничном счастье этого счастливого острова не является наилучшим из возможных мостов. Суть в том, что утверждение о тоталитаризме как главной политической проблеме нашего времени имеет смысл, только если также признать, что все остальное зло нашего времени демонстрирует тенденцию в конце концов кристаллизоваться в это высшее и радикальное зло, которое мы называем тоталитарной властью.