(Не) достойная дракона. Академия Лоренхейта - Алена Шашкова

— Лисса, прикройся!

Адреас откидывает Холливана в сторону и накрывает меня своим телом. Следом за этим раздается оглушающий грохот.

Глава 73

Грохочет так, что, кажется, вот-вот разорвет барабанные перепонки, а мир под нами содрогается так, будто земля вот-вот разверзнется, и мы провалимся к самому Ярхашу.

Я зажмуриваюсь, радуясь тому, что Филис рядом, что в этот страшный момент, когда все летит в тартарары, я могу вдыхать его успокаивающий аромат, что меня защищают его руки. Я радуюсь тому, что здесь есть он — моя единственная опора в этом хаосе.

Тишина наступает внезапно, оглушающая и звенящая. Оглушающим кажется и сердцебиение Адреаса и мое. Два ритма, которые медленно синхронизируются, и вот уже даже не понять, где чей.

— Ты цела? — тихий шепот Филиса звучит прямо над ухом, как будто он боится нарушить эту гармонию.

Мое «да» нечаянно срывается с губ стоном. Тело все также будто находится в огне, оно словно соткано из боли. Мне очень хочется успокоить Адреаса, сказать, что все хорошо, но никак не выходит ни одной связной фразы.

Рык Филиса кажется отчаянным, как и его быстрое движение: он аккуратно переворачивает меня на спину и кладет на холодный камень. Я медленно открываю глаза. Вокруг все плывет. Пыль висит в воздухе, отрезая от моего взгляда всех: и Холливана, и Лиссу и… маму. Как она? Хочу поднять руку, чтобы опереться и оглядеться — и не могу.

— Не двигайся, ящерка, — бормочет Филис, склоняясь надо мной. — Сейчас будет больно, но потом легче. Прости.

«Да мне и так больно!» — хочу ответить я, когда меня на мгновение оглушает, а потом по мне мелкими иголочками прокатывается облечение.

— Прости, — снова хрипло произносит Адреас, а потом касается моей груди, и оттуда к каждой частичке тела течет тепло. — Так надо. Я люблю тебя.

Я наконец-то вдыхаю полной грудью, картинка перед глазами становится четче. Я могу рассмотреть уставшее лицо Филиса и его взгляд, полный надежды. Могу поднять руку и коснуться его щеки, измазанной то ли в его, то ли в чужой крови. Могу ответить:

— Я тоже люблю тебя.

Не самая романтичная обстановка, не тот момент, о котором потом захочется снова и снова вспоминать, но именно сейчас эти слова кажутся правильными, честными, идущими от самого сердца.

Адреас помогает мне подняться, и я вижу разгромленный зал. Потолок в серьезных трещинах, от полированного мрамора на стенах почти ничего не осталось, а пол усыпан камнями разных размеров.

Из всего освещения только и есть, что те факелы, что Холливан зажег по обе стороны от постамента. Наемники лежат у стен, отброшенные взрывом… Я не уверена, живы ли они, потому что они не шевелятся. Проверять не хочется.

Холливана я замечаю в куче обломков мрамора. Он пытается приподняться на локтях, но тут же падает обратно, оглушенный и дезориентированный. Я даже рада, что он жив: его ждет правосудие за все то, что он совершил.

Адреас помогает мне подняться, и тогда я замечаю, что ему тоже досталось: рубашка пропитана кровью, на виске ссадина, но в глазах — триумф и безумное облегчение. Я же узнала это плетение — то самое, которое не давалось ему, из-за которого он так переживал. Теперь оно нас спасло.

Маму я тоже нахожу глазами — ей помогает сесть Лисса. Обе живы! Рядом с ними — волк и мой Ири у него под боком. Я не могу сдержать усталой улыбки. Мы справились. Даже в этот сложный момент, когда все было против нас…

Внезапно двери снова распахиваются, и в помещение, тут же рассредотачиваясь практически с военной точностью, вбегают Ферст, Ругро и Джонс, приготовив на ладонях боевые шары.

Они не кричат ничего понапрасну, они профессионально оценивают ситуацию и по очереди деактивируют приготовленные для атаки плетения.

— Филис, — гремит голос Ругро. — Какого…

Пожалуй, я первый раз вижу, как этот мрачный профессор выходит из себя. Он выдает очень заковыристую и почти целиком нецензурную тираду, по которой я понимаю, что Лисса и Адреас оказались тут без разрешения профессорского состава и фактически даже не предупредив их.

То есть эти двое осознанно ринулись в самое пекло? Лисса, которая вначале встретила меня весьма… оригинально, и Филис, про знакомство с которым вообще вспоминать больно. На глаза наворачиваются слезы, и я крепче прижимаюсь к боку Адреаса, который продолжает помогать мне держаться на ногах.

Ферст и Ругро последовательно проверяют наемников, накидывая на них связывающие плетения — похоже, они все же остались живы, — и Холливана, заковывая его в антимагические наручники.

Лисса, поддерживая маму, подходит к нам, и я не могу сдержаться, кидаюсь ее обнимать.

— Мама! — с облегчением выдыхаю я, чувствуя, как ее слабые, но такие родные руки смыкаются на моей спине.

— Все закончилось, милая, — шепчет она, касаясь губами моего виска. — Ты справилась. Я так рада, что ты не одна!

Мама отстраняется, осматривая меня, как всегда делала, когда я вся испачканная или поцарапанная возвращалась в детстве с прогулки с друзьями. А потом ее глаза шокированно распахиваются, и она поднимает мое правое запястье, показывая всем четкий серебристый рисунок в виде горного пика, над которым сверкает корона.

— Книга… — шепчу я, переводя взгляд на «Предания».

Они раскрыты, а на желтом развороте, испещренном мелкими буквами, отчетливо виден красный след моей ладони. Я… Я же порезалась кинжалом! И все же дотронулась. И книга приняла меня как истинную принцессу Айкидонии.

Похоже, от судьбы никуда не деться, и книга уже признала меня, клятву я произнесла. Что же… Значит, придется мне «вернуть то, что было украдено, восстановить то, что было разрушено».

Филис берет мою руку, осторожно проводит большим пальцем по светящемуся узору. В его взгляде столько нежности, что у меня перехватывает дыхание.

— Уже не принцесса, — произносит он с легкой, чуть грустной усмешкой, но в этой грусти нет сожаления, только принятие. — Теперь королева.

Неужели Адреас думает, что корона станет препятствием между нами? Мне все равно, какое у него происхождение. Да и может ли быть что-то важнее, чем надежный, любящий человек рядом?

— Прошу прощения, Ваше Высочество, — профессор Джонс оказывается рядом и со свойственной ему деликатностью и спокойствием напоминает. — У