Роден - Дэвид Вейс

— Вам нельзя разговаривать, — сказала Роза, — доктор наверняка запретил бы.

— Доктор? — Папа сделал удивленное лицо. — Поздно звать доктора, Огюст, я же говорил, что ты никогда не заработаешь на жизнь скульптурой.

— Конечно, ты прав, Папа, — ответил Огюст, чтобы не раздражать старика.

— Послушался бы меня и пошел в префектуру, скоро бы уже и на пенсию.

Никто ему не ответил.

— Можешь не отвечать, — сказал Папа. — Дай руку, Огюст.

Огюст положил свою руку на руку Папы, Папа крепко стиснул ему пальцы и не отпускал. Он стал просить:

— Относись хорошо к Розе. Она была мне за родную дочь.

— Я постараюсь, — сказал Огюст.

— Это не обещание. — Папа сжал пальцы Огюста с такой силой, что хрустнули суставы. Он метнул грозный взгляд в ту сторону, откуда шел голос Огюста, и заявил: — Твое старание не многого стоит.

— Пожалуйста, Папа, — вмешалась Роза. — Не надо…

— Нет, ты меня не остановишь. — Опершись на руку Огюста, Папа приподнялся и сел на кровати. — Огюст, обещай мне, что женишься на Розе.

— Этого я не могу обещать, — медленно, с трудом проговорил Огюст. — Но обещаю заботиться о ней. — Разве может он забыть о том, что Роза сняла для него его первую мастерскую, дала ему возможность работать самостоятельно, стать самим собой? Все другие только брали, но не давали.

— Этого недостаточно, — настаивал Папа. Громадным усилием воли Папа сохранял сидячее положение, грудь его тяжело вздымалась, дыхание было хриплым, словно он боролся с врагом. — Никаких отговорок. Обещай мне, Огюст, что женишься на ней.

— Я позову доктора, — забеспокоилась Роза, встревоженная его тяжелым дыханием.

— Не надо. Обещай мне, Огюст, обещай.

— Ну… — пробормотал Огюст.

— Я не отстану, пока ты не дашь мне слово. Обещай!

— Я сказал, что буду заботиться о ней.

— Ты забудешь об этом, если не дашь слово.

— Ты ничего не понимаешь.

— Обещай, Огюст, — настаивал Папа. — Обещай!

— Когда-нибудь, — со вздохом сказал Огюст. — Когда-нибудь…

Слепые глаза Папы подозрительно уставились на Огюста, и тогда Огюст сказал:

— Я обещаю, когда-нибудь.

И Папа медленно улыбнулся.

— Господи, ну и упрямец, это у тебя в крови. — Он еще минуту гордо восседал на кровати, а затем повалился на подушки.

Сильные руки Огюста поддержали его, Роза вскрикнула, перекрестилась и побежала за священником, но к приходу священника Папа был уже мертв.

IV

Похоронив Папу на семейном кладбище — Огюст приобрел участок земли на кладбище, чтобы хватило места для него, Розы и маленького Огюста, — Огюст повел Розу посмотреть дом на улице Августинцев.

После смерти Папы Огюст ни словом не упоминал о женитьбе, но Роза была благодарна, что он не забыл ее и сына, когда покупал участок на кладбище. Она восприняла это как знак внимания, но, когда стала благодарить и сказала, что теперь она спокойна, он рассердился и переменил тему разговора.

Огюст и не думал, что будет так тяжело переживать утрату Папы. Он вспоминал, как Папа бранил его за пристрастие к рисованию, за неаккуратность, рассеянность. И, вспоминая, улыбался, хотя сердце по-прежнему разрывалось от горя. Папа на все случаи жизни имел собственное мнение, рассуждал Огюст. Что-что, а эту черту и он от него унаследовал.

Когда они повернули с набережной Августинцев на улицу того же названия — узкую, короткую, между Новым мостом и мостом Сен-Мишель, — Огюст указал Розе на большой старый дом неподалеку от Сены в благородном старом стиле, выделявшийся среди других.

— Тебе нравится? — спросил он.

— Целый дом? — с неверием в голосе спросила Роза. — Ты хочешь снять его целиком?

— Я купил его. — Солнце играло на черной муаровой повязке, которую он носил в знак траура. — Прекрасный дом, не правда ли?

Роза знала, что лучше не спорить. Целый особняк в том стиле, который ей нравился, но его будет трудно отапливать и прибирать. Она вяло кивнула.

— При нем сад с клумбами и деревьями, есть где вздохнуть. Тебе будет казаться, что ты снова в своей любимой Лотарингии.

— По карману ли нам это, дорогой? Ты ведь не получал больше за «Врата»? И за бюсты Гюго?

— За «Врата» заплатят. Вот все подготовлю, придет инспектор, оценит. И я теперь всегда могу получать заказы. Вошел в моду. За последние месяцы у меня было много предложений. Но я и думать ни о чем не мог, все эти утраты… — Он смолк, не желая поддаваться печали, которая временами овладевала им. — Но скоро я надеюсь приняться за работу, вот только устрою тебя и маленького Огюста.

— Маленького Огюста? — Лицо ее осветилось.

— Да. Тебе нравится наш новый дом?

— Если тебе нравится, мне тоже, дорогой.

Он был разочарован и сказал:

— Я купил его для тебя.

— Не спрашивая меня?

— Хотел сделать тебе сюрприз.

— И верно, сюрприз. — Она осторожно спросила: — Мы будем занимать весь дом?

— Как захотим, — сказал он с гордостью. — Мы не собираемся жить, как Людовик XIV, но теперь дела пойдут в гору.

— А как с мальчиком? Он бросил школу, все время гоняет на улице. Хоть Папу иногда слушался, а теперь не знаю, что с ним и делать.

Лицо Огюста стало торжественным, что бывало с ним редко.

— Я беру мальчика к себе в мастерскую, — объявил он.

Такого сюрприза она не ожидала.

— Уборщиком? — скептически спросила она.

— Нет, — решительно сказал Огюст. — Не буду стараться сделать из него художника, но он может работать натурщиком: проявил некоторые способности, может вести счета, покупать материал…

— Ведать твоими делами? — с радостью спросила она.

— Возможно. Если справится.

— О Огюст! — Роза в порыве признательности обвила его руками впервые за долгое время, и, хотя дело было на улице, он не отстранился. — А я буду экономно вести хозяйство. — Она замолчала, сомневаясь, имеет ли право быть такой счастливой — ведь Папа умер так недавно.

Огюст, видя слезы на ее глазах, сказал:

— Папа был бы доволен. Он любил мальчика.

В порыве радости, глядя на большой старый дом, Роза сказала:

— Вот о чем я всегда мечтала, о настоящем доме, как ты — о настоящей мастерской. Дорогой, ты не должен бросать работу. Я знаю, тебя сильно огорчили все эти утраты — Гамбетты, Мане, Папы.

— И мадемуазель Друэ. Я к ней тоже привязался. И очень сильно.

— И я тоже. — Роза стала серьезной. — Она была такой преданной. Но не печалься, Огюст. — И с непосредственностью, заставившей его улыбнуться, продолжала: — Все смертны, а искусство вечно. Истинное искусство. Такое, как твое.

— Возможно.

— Конечно, оно живет. Ты станешь самым знаменитым скульптором в Париже.

Огюст промолчал. Роза желает ему только добра, но бесполезно