Роден - Дэвид Вейс

— Несколько лет ничего не значат. Музей декоративных искусств ведь не закончен.

— Школа изящных искусств считает, что нужно назначить окончательный срок, раз и навсегда.

— Но я не получал больше денег. Вы тоже не выполняете свои обязательства.

— Вот как? — На лице инспектора появились удивление и даже легкое смущение. — За последние годы у нас было столько смен кабинетов, видимо, отсюда и недосмотр.

— Из-за этой работы я влез в долги.

— Печально, но это не должно вас беспокоить.

Огюст чуть не вспылил, хотелось послать инспектора и всех чиновников ко всем чертям, сказать, что он не пропадет и без них. Но мысль об отказе от работы над «Вратами» была невыносима, а тут без официального одобрения не обойдешься. Во что он только впутался! Надо уметь хитрить, а он слишком прямолинеен. Огюст стоял в угрюмом молчании. Габриэль Пантен осмотрел мастерскую, где кипела работа.

— Вы работаете здесь и над другими вещами?

— Да, — отрезал Огюст. — Но «Врата» — главное.

— Если вы получите следующую сумму, скажем, через месяц, сколько понадобится времени, чтобы закончить?

— Три года. Не больше. Если мне заплатят сполна. Я обещаю.

Инспектор смягчился, улыбнулся и сказал:

— Фигуры прекрасны. Они выгодно отличаются от холодных обнаженных классических скульптур. Ваши «Врата» передают подлинную атмосферу ада. В них таится нечто мрачное, они вызывают ужас, ваш замысел грандиозен. Мне не нравится сидящий наверху поэт, но Уголино с ввалившимися глазами несомненно хорош — в нем есть что-то влекущее и одновременно пугающее.

Огюст проговорил, запинаясь от изумления:

— Но мне казалось, Школа, ее взгляды…

— Меня направил к вам Антонен Пруст.

— Вот как!

— Идя к вам, я боялся увидеть огромную фреску, населенную беспорочными Венерами и Аполлонами, угодившими в ад по недоразумению. А вместо этого, как правильно сказал Буше, ваши ню действительно голые. Это не какие-то сонные, безгрешные, академически правильные фигуры, а свободные, в непринужденных позах, чувственные тела. Ничего удивительного, что провинциалы шокированы. Ваш «ад» — это вихрь мучительной, корчащейся от боли похоти. Он будет поражать, но и приковывать к себе внимание.

— А как насчет оплаты? — пробормотал Огюст.

— Это настоящее произведение искусства. Я внесу предложение о немедленной выплате вам дополнительной суммы.

II

Инспектор Габриэль Пантен сдержал свое слово. Вскоре Огюст получил очередную сумму — три тысячи франков, а когда вслед за ней последовала третья выплата, в четыре тысячи, он уже твердо знал, что будут и еще, хотя к тому времени получил в общей сложности больше, чем было условлено. И он молил про себя: «Господи, дай мне силы оправдать это доверие». Его озадачило такое великодушие, но Буше разъяснил: по Парижу ходят слухи, будто роялисты-клерикалы сговариваются уничтожить «Врата ада», и слухи о заговоре всколыхнули общественное мнение и увеличили число сторонников «Врат».

— Неизвестно, откуда эти слухи, — сказал Буше, но в глазах его зажглись лукавые огоньки, когда он заговорил о том, что у «Врат» теперь куда больше защитников, которые желают их завершения. — Теперь можете не спешить. Я уверен, что вы получите еще деньги и сможете работать над «Вратами» с присущим вам усердием. Хоть всю жизнь, если хочется. Можете хоть четыре раза все переделывать.

Огюст сердито ответил:

— Господи! Думаете, я развлекаюсь? — Широким взмахом руки он указал на «Врата» и груды фигур, заполонивших мастерскую. — Думаете, мне нравится работать до изнеможения?

— Вы действительно совсем угнетены, — заметил Буше.

— Прибавьте — самим собой, дорогой друг. Худший вид угнетения.

— Вы слишком перегружены. Может, снимете часть груза?

— Что вы хотите сказать?

— У меня есть студентка, которая хочет у вас учиться. Молодая женщина, Камилла Клодель, талантливая, честолюбивая, усердная и…

— Я не хочу учениц. Хватит с меня забот с натурщицами. А теперь еще маленький Огюст и другие из учеников, помоложе, пялят на них глаза.

— Не позволяйте им расхаживать по мастерской в голом виде.

— А как тогда добьешься естественности? — Огюст был огорчен. — Нет, Буше, я знаю, вы желаете мне добра, но женщину в ученицы мне не надо.

— Она очень талантлива.

— Почему же она не хочет учиться у вас?

— Говорит, что хочет работать только с Огюстом Роденом, ни с кем другим.

Огюст проворчал:

— Нет времени. У меня и так много учеников.

— Она может и позировать. Девушка очень привлекательная. По-моему, вас заинтересует ее фигура и голова.

— Посмотрим, — нетерпеливо сказал Огюст, не зная, как отделаться от Буше. — Как, вы говорите, ее зовут?

— Камилла Клодель. Она училась у меня, но, увидев ваши работы, считает мои просто безделушками.

— Мне нужен секретарь. Пусть придет завтра. На пять минут. Она образованна?

— Пожалуй, даже слишком для женщины, да еще молодой.

— Хороший секретарь мне необходим.

— Может быть, в этом она вам тоже поможет, в отплату за учение.

— Я не беру на себя никаких обязательств, — резко сказал Огюст, — у меня и так много учеников. — И вдруг его осенило — понял, что не удовлетворяло его во «Вратах». — Времени у меня в обрез. Пусть зайдет завтра на пять минут. Запомните. Это все. — Он повернулся к фигуре поэта на тимпане. Фигура была слишком хрупкой. А для тимпана «Врат» нужны мощные, трагические фигуры, которые станут ключом для всей композиции. — Где маленький Огюст? — крикнул он. Но никто не знал. Ему бы сейчас Пеппино и Сантони. Хорошие модели — вот что ему нужнее всего. Он так ушел в свои думы, что забыл проститься с Буше.

III

Огюст очень удивился, когда назавтра Буше привел Камиллу Клодель. Он совсем забыл о ней, работая над фигурой поэта. Маленький Огюст позировал, но фигура сына была юношески слабой, недоразвитой. Да еще, как на грех, сын опоздал на сеанс и никак не мог сосредоточиться, заглядываясь на новеньких натурщиц. Огюст не любил, когда его прерывали, беспокойства сегодня и так уже больше чем достаточно, но внешность Камиллы поразила его.

Она красива, подумал он, ощутив внезапное волнение. После Мадлен у него было несколько возлюбленных, и все они были привлекательны, но меркли рядом с этой молодой женщиной. Сколько в ней изящества, элегантности. Какая великолепная осанка и голова. В чертах лица столько гармонии. Глаза светлые, серо-голубые, как на изумительных портретах Боттичелли. Его вдруг охватил страх. Последние месяцы он трудился, как отшельник в пещере, лишь время от времени забываясь с Розой — другие были как лекарство, раз в неделю, чтобы стимулировать кровообращение и восстановить энергию, — а появление этой молодой женщины напоминало ему, что он еще мужчина, полный страстей и желаний.

Когда Буше представил ее, он лишь коротко кивнул и сказал:

— Доброе утро.

— У