Наука души. Избранные заметки страстного рационалиста - Ричард Докинз

было просто в юношеской неискушенности, но я с нетерпением ждал этих семинаров, как бы озарявших своим теплым светом всю мою неделю. Мы чувствовали себя привилегированными избранными, Афинами этологии. Другие участники – из разных выпусков, разных поколений – описывали свои впечатления ровно теми же словами, и потому я думаю, что подобные ощущения были общим следствием влияния, которое Нико оказывал на окружавшую его молодежь.

По тем пятничным вечерам Нико в некотором роде ратовал за крайне строгую, опирающуюся на логику разновидность здравого смысла. Высказанная таким образом, эта мысль звучит не слишком впечатляюще, даже кажется чересчур очевидной. С тех пор, однако, я уяснил, что строгое следование здравому смыслу никоим образом не является очевидным для большинства людей. Здравый смысл и впрямь нуждается в непрестанной бдительности для своей защиты.

Если говорить об этологии вообще, то Нико отстаивал широту кругозора. Он не просто сформулировал взгляд на биологию с позиции «четырех вопросов», он также неутомимо вставал на защиту любого из четырех, которым, по его мнению, пренебрегали. Поскольку теперь в общественном сознании его имя ассоциируется прежде всего с полевыми исследованиями функциональной значимости поведения, нелишне напомнить, сколь много времени он посвятил, к примеру, изучению условных раздражителей. И важно это или нет, но главным, что я вынес из лекций по этологии, которые он читал студентам, было его беспощадно механистическое отношение к поведению животных и к принципам, лежащим в основе их поведения. Особенно восхищали меня два его выражения: «машинерия поведения» и «оснащение для выживания». Когда мне пришло время самому писать свою первую книгу, я объединил их в коротком словосочетании «машина выживания».

Составляя программу этой конференции, мы, естественно, решили сосредоточиться на тех областях, в которые Нико внес особенно выдающийся вклад, но нам не хотелось, чтобы выступления оказались всего лишь ретроспективой. Конечно, мы хотели уделить часть времени его достижениям, но еще нам хотелось, чтобы люди подхватили факелы, которые передал им Нико, и побежали с ними в направлении будущего.

Такое поведение, как бег с факелами в новых и будоражащих воображение направлениях, занимает столь много места на этограммах студентов и коллег Нико, что составление программы конференции стало для нас настоящей головной болью. «Да как же можно, – вопрошали мы себя, – не включить то-то и то-то? С другой стороны, у нас есть время лишь для шести докладов». Мы могли бы ограничить программу только непосредственными учениками Нико – его «научными детьми», но это значило бы обесценить то огромное влияние, которое он оказал на науку через «внуков» и других последователей. Мы могли бы сосредоточиться лишь на тех исследователях и областях, что оказались недостаточно освещены в мемориальном издании, выпущенном под редакцией Герарда Берендса, Колина Бира и Обри Маннинга, но и это было бы досадно. В конечном итоге вопрос, какие именно шестеро духовных последователей Нико достойны выступить от имени остальных, показался нам малосущественным. В том-то, вероятно, и состоит главный показатель величия Нико Тинбергена.

О, возлюбленный отец мой: памяти Джона Докинза (1915–2010)[281]

Мой отец, Клинтон Джон Докинз, мирно почивший в преклонном возрасте, прожил свои девяносто пять лет в полную силу и успел неимоверно много.

Он родился в 1915 году в Мандалае, будучи старшим из трех талантливых братьев: все они должны были пойти по стопам своего отца и деда на колониальной службе. Детское увлечение гербариями, поощрявшееся знаменитым преподавателем биологии (Э. Г. Лаундсом из Мальборо), привело Джона в Оксфорд – изучать ботанику, а затем штудировать тропическое земледелие в Кембридже и в Имперском колледже тропического сельского хозяйства на Тринидаде, готовясь к назначению в Ньясаленд на должность младшего чиновника аграрного ведомства. Непосредственно перед отправлением в Африку он женился на моей матери Джин Лэднер. Вскоре та последовала за ним, и они начали свою безоблачную супружескую жизнь на различных отдаленных сельскохозяйственных станциях, пока его не призвали на войну – служить в рядах королевских африканских стрелков. Правдами и неправдами Джону удалось выхлопотать разрешение добираться до Кении своим ходом, а не вместе с полком, что позволило Джин сопровождать его – нелегально. Таким образом, мое рождение в Найроби было, надо полагать, незаконным[282].

После возвращения Джона с войны его работа в аграрном секторе Ньясаленда была прервана неожиданным получением наследства от очень дальнего родственника. Овер-Нортон-Парк принадлежал семейству Докинзов с 1720-х годов, и Херевард Докинз, облазив генеалогическое древо в поисках наследника с той же фамилией, не смог найти никого ближе, чем молодой сельскохозяйственный чиновник, с которым он никогда не встречался и который никогда о нем не слышал.

Херевард поставил на верную карту. Молодая пара решила покинуть Африку и превратить Овер-Нортон-Парк из дворянского поместья в прибыльную ферму. Вопреки громадным трудностям (и тому, что вся семья и семейный поверенный отговаривали их), они преуспели. Можно с чистой совестью сказать, что им удалось спасти семейное достояние.

Они поделили большой дом на квартиры, которые сдавали колониальным служащим, отправленным в отпуск «домой». В те времена у тракторов не имелось кабины, и через два поля было слышно, как Джон в своей шляпе королевского африканского стрелка (в которой походил на неотесанного австралийского селянина) во всю глотку ревет псалмы («Моав умывальная чаша моя»[283]), восседая на крошечном тракторе «Фергюсон» (и хорошо, что тот был крошечным, ведь однажды отец умудрился переехать им самого себя).

Крошечными были и коровы джерсейской породы, украшавшие собой лужайку. Сливками, снятыми с их (не по современной моде) жирного молока, снабжалось большинство оксфордских колледжей и множество магазинов и ресторанов, в то время как обезжиренным молоком – и это яркая иллюстрация подхода, которому Джон дал название «музыка и движение», – вспаивалось большое стадо овер-нортонских свиней. Сам процесс сепарирования молока не обходился без проявления столь типичной для Джона изобретательности, достойной Хита Робинсона[284]: хитроумные приспособления, скрепленные бечевкой, вдохновили работника, много лет ухаживавшего за свиньями, на восхитительные строки: «Мерцают лампы, вьется пар, / И крылышки на ниточках, / Ими маслобойка машет очень бойко, / Как марионеточка».

Изобретательность Джона при работе с бечевкой не ограничивалась его фермерской деятельностью. На протяжении всей своей жизни он менял одно творческое хобби на другое, и все они выигрывали от его смекалистого обращения с красной веревкой и грязным старым металлоломом. К каждому Рождеству поспевал новый урожай самодельных подарков: начиная от игрушек, которые он мастерил для нас с сестрой еще в Африке, и заканчивая не менее восхитительными предметами, изготовленными для внуков и правнуков.

Он был избран членом Королевского фотографического общества: его особый художественный прием