Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

был столь весом, что он, наряду с ограниченным количеством советских вождей, переехал жить в Кремль. Сейчас скажут: о, как это отвратительно. Но не очень понятно, отчего Василию Жуковскому разрешено быть приближённым к императору, Петру Вяземскому – к императрице, а Демьяну Бедному – в Кремль нельзя? Лицом не вышел?

Маяковский сразу пришёл в Зимний, захваченный большевиками: а что, говорит, мне делать, я тоже хочу работать на революцию.

Государственных должностей он не получил, но и Маяковский, и Бабель, и Сергей Есенин – каждый по-своему общались с большевистскими вождями, дружили с чекистами, своё влияние чувствовали и желали его увеличить.

А чем это закончилось? – спросят у меня.

Жизнь, знаете, всегда заканчивается плохо. После Еноха живым в рай так никого и не взяли.

Одно время было принято сетовать: ах, напрасно Максим Горький, Алексей Николаевич Толстой, а также Шолохов, Леонид Леонов, Александр Фадеев, Константин Симонов и все иные прочие лезли в политику.

Да, Шолохов вёл переписку со Сталиным, и предерзкую, надо сказать. Симонов мог запросто всю ночь пропьянствовать с Брежневым. Юлиан Семёнов был конфидентом Андропова.

Напрасно? Да отчего ж?

У нас подобное поведение – литературная традиция, у нас всегда так делали.

Державин – Екатерине дерзил, Пётр Вяземский – Александру I, Пушкин – и тот с императором общался не менее охотно, чем упомянутый Шолохов, депутат Верховного Совета, кстати.

И лишь когда власть взяли финансовые тузы, мы стали не вправе сомневаться в их политических талантах.

При том, что убеждения их, планы и стремления остаются по большей части загадкой.

* * *

В распад Советского Союза литераторы вложились очень мощно.

Нет такого прибора, который способен оценить степень влияния на крушение советской власти, скажем, Анатолия Собчака с одной стороны, и Александра Солженицына с другой. Я бы поставил на Солженицына. Воздействие его, даже учитывая то, что он никогда не был чиновником или законодателем, куда более весомое.

Мощнейшая харизма Евгения Евтушенко работала не столь масштабно, но тоже эффективно.

Валентин Распутин входил в разнообразные советы при Горбачёве, пока не понял, что его используют.

Булат Окуджава депутатом не был – но высказывался на политические темы очень жёстко, и слушали его – миллионы. Ещё бы не слушать: ведь те же самые миллионы сорок лет подряд пели его, как он сам называл, песенки. Окуджава Перестройку считал безусловным благом – и граждане Советского Союза ему верили, как себе.

С другой стороны, едва ли не самый точный диагноз происходящему в разгар перестройки поставил писатель и фронтовик, депутат Верховного Совета Юрий Бондарев, сказав Горбачёву, что он поднял страну, как самолёт в воздух, не зная, где будет садиться. Оказался прав.

При том, что Горбачёв был «профессиональный политик», а Бондарев – так, сочинитель, бывший пушкарь. Ну и писал бы книжки про то, как он по немецким танкам стрелял, – нет, советы захотелось ему давать.

«Слово к народу» с призывом остановить Перестройку написали и подписали по большей части писатели: от Бондарева до Распутина и Проханова.

Они, настаиваю, были умнее всех, действовавших тогда, политиков.

Письмо «Раздавить гадину» с призывом уничтожать врагов Перестройки – тоже написали и подписали литераторы: от Бориса Васильева до Александра Гельмана и Роберта Рождественского.

Деяния их я нахожу – преступными. Но бурная, неуёмная деятельность этих людей легла в основание, так сказать, новой, демократической России.

* * *

После победы демократии в России статус литератора обрушился.

«Демократические» литераторы, думаю, были втайне удивлены этим обстоятельством.

Многие ведь нынче наверняка забыли, с чего начиналась Перестройка. Одним из ключевых её публичных вопросов был спор о снятии государственных ограничений в подписке на «толстые» журналы. «Как так! – кричали публицисты. – Сделаем наши сочинения доступными для всех желающих!»

На «толстые» журналы и так тогда подписывались сотни тысяч людей, а в совокупности – миллионы. Государство просто экономило бумагу, не позволяя раздувать тиражи до астрономических цифр.

В свою очередь, литераторы были уверены, что, если сломать административную советскую систему, их прекрасные сочинения будут читать не сотни тысяч, а десятки миллионов.

Поэтому работали те литераторы на Перестройку и демократию – как на себя самих.

Но случился 1991-й, потом 1993-й, – и тиражи вдруг обрушились катастрофическим, немыслимым образом: не в десятки, не в сотни, не в тысячи, а в десятки тысяч раз.

Советский писатель наивно думал, что он занимает при большевистской власти маргинальное место.

Напрасно коллеги-поэты из США или из любой европейской страны твердили Евтушенко и Андрею Вознесенскому: вы даже не понимаете вашего счастья, у нас тут, в Америках, поэтический тираж в полторы тысячи экземпляров – удача, а вы продаёте сто, двести, триста тысяч экземпляров своих книг иной раз за год!

Подобной ситуации, подобных тиражей, надо признать, не случалось в истории человечества – никогда. Никогда миллионы людей не читали поэзию. Никогда сотни тысяч читателей не скупали поэтические сборники. Эта советская аномалия не повторится больше никогда.

Самые большие нынешние звёзды на фоне феноменальной славы Беллы Ахмадулиной и того же Евтушенко – попросту неразличимы.

Но в девяностые Евтушенко и Ахмадулина – потерялись, исчезли с радаров. Не говоря о сотнях других писателей и поэтов.

Парадокс: ещё вчера им внимала вся мыслящая нация – а на другой день всё та же страна начала смотреть выступления экстрасенсов.

Экстрасенсы, впрочем, тоже быстро надоели, и потому их сменили артисты, исполняющие сатирические номера. Все девяностые годы страна надрывалась от смеха. К финалу девяностых юмористов в качестве народных витий сменили боевые генералы, особенно те из них, что умели выступать, вроде Лебедя. Граждане хотели хоть кому-то верить.

Потом и генералы надоели.

Но до литераторов стране всё ещё не было дела.

* * *

Ситуация неожиданно и резко изменилась в те дни, когда вдруг забурлила болотным либеральным протестом Москва.

Никто не ожидал, что самые разнородные процессы вдруг возглавят не экстрасенсы, которых напрочь забыли, не юмористы, которые приелись, не, тем более, генералы – а эти вот… сочинители.

На самой Болотной кляли власть писатель Борис Акунин[101], писатель Дмитрий Быков[102], писатель и публицист Олег Кашин[103], писатель Константин Крылов. Именно они стали главными лицами либерального протеста.

На Поклонной горе шёл другой митинг, где собрались противники Болотной. Если присмотреться к главным выступавшим, то и там вдруг обнаружились коллеги по ремеслу болотных оппозиционеров: писатель Александр Проханов, писатель Юрий Поляков, драматург Сергей Кургинян.

На площади Революции отдельный свой митинг проводил писатель Эдуард Лимонов.

Молва гласит, что все эти митинги инкогнито посещал Виктор Пелевин: приглядывался, прислушивался, готовил репризы для будущих романов.