Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

может предложить Вам официальный пост, ибо убежден, что в конечном счете это навредит Империи. Вы знаете, что Ваша идея быть “младшим братом” при короле просто неосуществима. Не станет ли благородным жестом с Вашей стороны – принять наконец эти факты раз и навсегда и перестать смущать короля, вновь и вновь поднимая эти вопросы, от чего никому нет никакой пользы?»[968]

Сам того не желая, Ласселс обнажил слабость королевской семьи. «Фирма» могла унижать герцога, покровительствовать ему и слать высокомерные письма, отказывая в привилегиях и милостях. Но его нельзя было просто вышвырнуть. Возможно, всем стало бы куда удобнее, откажись он от титула со всеми его атрибутами и заживи жизнью частного лица. Но, как позже обнаружит его правнучатый племянник, королевский титул – это пожизненное заключение без права на условно-досрочное освобождение. И если его главные члены отказываются вести себя пристойно, с ними почти ничего нельзя поделать.

Тогда Эдуард спросил, не мог бы он отправиться в Америку, чтобы налаживать англо-американские отношения. Ласселс, тактично умолчав о том, что его брак с Уоллис эти отношения лишь ухудшил, ответил: «Ни у кого нет для этого лучших возможностей, чем у Вас. Вам за 50, за Вашими плечами 30 лет богатейшего и разнообразнейшего опыта. С Вашим именем и Вашими ресурсами Вы могли бы принести огромную пользу в этом направлении. Обосновавшись в Америке, Вы могли бы сделать очень много добрых дел… и с куда большей свободой, именно потому, что не были бы официальным лицом. Вы могли бы превратить свой дом в то, чем некогда были великие дома Англии, – в площадку для встреч самых интересных людей эпохи, и англичан, и иностранцев». Он доложил, что герцог «весьма заинтересовался идеями, которые [он] пытался донести», но никаких обязательств на себя брать не стал, и разговор завершился вполне дружелюбно.

Два дня спустя, накануне своего отъезда в Париж, Эдуард позвонил Ласселсу в «самом дружелюбном расположении духа». Он сообщил, что прошлой ночью говорил с королем по телефону, и как бы между прочим поинтересовался, нельзя ли ему предоставить дипломатический иммунитет от налогов[969]. Личный секретарь, по его же признанию, к тому времени уже выработал «полный иммунитет» к былому обаянию герцога. «Полагаю, я все же принес некоторую пользу», – писал он. «Беседа была очень интересной… [но] слушая его длинные монологи, я не раз ловил себя на мысли, что я как будто снова слышу принца-регента из пьесы, которую видел в понедельник»[970][971]. Королю он доложил, что Эдуард «довольно желчно» отзывался о своем бывшем друге Черчилле, и добавил: «Надеюсь, Ваше Величество сочтет, что я держался хоть сколько-нибудь правильного курса». Он также коснулся почти болезненной преданности герцога жене: «Что меня поразило за все время нашего разговора, так это его глубочайшая привязанность к супруге. В этом нет и тени сомнения. И пока они вместе, я не думаю, что стоит беспокоиться, счастлив он или нет. Тем более что, получив желаемое, он должен бы уже научиться мириться и с теневыми сторонами своего положения, а не только с его преимуществами». И философски подытожил: «В этой жизни нельзя иметь все и сразу»[972].

Вернувшись в Париж, герцог написал брату письмо, исполненное теплоты, но не лишенное яда. Со снисходительной ноткой он похвалил его за то, что тот выглядит «таким бодрым и полным сил после шести лет мировой войны», и торжественно заверил: «Мое восхищение Вашей стойкостью безгранично». Он не удержался и от самовосхваления: «Моя жизнь тоже была не сахар… и я с удовлетворением отмечаю, что работа, за которую я взялся как Ваш представитель в этой третьесортной британской колонии, была исполнена в полную меру моих способностей». И все же в целом тон его был более примирительным, чем прежде: он признавал, что «откровенный разговор о личных и семейных делах с прицелом на будущее» помог снять некоторые вопросы. Об официальном признании Уоллис или о присвоении ей титула ЕКВ, разумеется, и речи не было.

Вместо этого, вновь упомянув о своем желании послужить интересам Британии и Америки в некоей специально подобранной для него квазипосольской роли, герцог перешел на почти философский лад. Он, казалось, смирился со своей участью вечного странствующего менестреля, поющего за ужином в богатых домах по всему миру. «Признаюсь откровенно, мне было горько услышать Ваш утвердительный ответ на вопрос, стеснит ли Вас мое возвращение в Великобританию, – [но] я понимаю Вашу точку зрения… я готов поставить Ваши чувства выше своих… и все же не забывайте, что за последние девять лет я безропотно снес немало незаслуженных унижений». А затем он пустился в пространные размышления о будущем, которое их с братом ожидает.

«[Мы] с Вами – две видные фигуры, волею судеб оказавшиеся в одной из самых уникальных ситуаций в истории, и достойный выход из нее – это целиком и полностью наша с Вами общая ответственность, и ничья больше. От этой ситуации нам не уйти, и весь мир всегда будет с неослабевающим интересом следить за нами. Я не вижу причин, почему бы нам не справиться с ней к нашей обоюдной выгоде, и могу лишь заверить Вас, что со своей стороны я и впредь буду играть подобающую мне роль»[973].

Казалось, впервые с момента отречения между враждующими братьями было объявлено перемирие. И пусть не было и речи о том, чтобы вновь принять Эдуарда в лоно семьи, но смиренный и послушный изгнанник был куда более приемлемым вариантом, нежели неуправляемый и опасный ренегат[974]. Однако за все время его визита не было сказано ни слова о том, что еще в начале года Ласселсу, королю и другим были представлены почти неопровержимые доказательства государственной измены, совершенной бывшим монархом.

Речь шла о так называемых Марбургских файлах, обнаруженных в Германии в мае 1945 года. Свое название они получили по месту находки – замку Марбург, после чего британцы сделали с них копии. Вскоре стало ясно: содержащаяся в них информация о сговоре герцога Виндзорского с нацистами в Европе, и в частности о его роли в операции «Вилли», была настоящей бомбой замедленного действия. Ее взрыв мог не только уничтожить остатки репутации Эдуарда, но и подорвать основы всего послевоенного миропорядка. Для Бевина, нового министра иностранных дел, это стало первым боевым крещением. Один неверный шаг – и тень пала бы на все новое, прогрессивное правительство Эттли. Но какой путь был верным, было совершенно неясно.

13 августа Бевин в нарочито сдержанной манере изложил свои соображения Эттли. «Полагаю, Вы согласитесь, что в вопросе передачи немецких документов другим правительствам придется сделать одно исключение… я предлагаю попытаться убедить