Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

отвечая человеку, который был для него и королем, и другом. За его словами – «Для меня всегда было облегчением излагать моему монарху все те страшные тайны и опасности, что терзали мой ум, и те планы, что я вынашивал… понимание Вашим Величеством всех государственных и военных дел всегда основывалось на самом тщательном и внимательном изучении огромной массы текущих документов, и это позволяло нам взвешивать и оценивать все в должной мере» – скрывалась глубокая эмоциональная привязанность.

Он завершил письмо на личной ноте – рассуждением о своих отношениях с королем. В начале августа 1945-го Черчиллю было 70, королю – 49. Они почти годились друг другу в отца и сына, хотя ни один из них не знал подлинной близости с собственным отцом. Было бы верхом сентиментальности ожидать, что двое англичан такого круга, чья дружба была выкована в горниле невзгод, станут в открытую говорить о силе своих чувств. И все же, когда Черчилль писал: «Ваше Величество упомянули нашу дружбу, и для меня это и впрямь очень сильное чувство и честь, которой я глубоко дорожу», – было ясно, что он вкладывал в эти строки всю свою душу.

Когда-то, прощаясь с Эдуардом VIII в день его отречения, Черчилль процитировал Эндрю Марвелла из его «Горацианской оды…»:

Он низости не сделал и неправды

В тот достопамятный момент.

Неизвестно, удостоил ли он Георга VI подобного прощального напутствия. И все же, если бы он искал слова, чтобы достойно отметить этот миг – миг великой победы, омраченной тяжкими личными утратами, – ему могли бы прийти на ум строки Уолта Уитмена из «О, капитан! Мой капитан!». Написанные после убийства президента Линкольна, эти стихи о дружбе, чести и утрате наверняка отозвались бы в душах обоих, особенно в свете недавней кончины Рузвельта.

О, капитан! мой капитан! наш путь преодолен,

Все бури выдержал корабль, увенчан славой он.

Победный колокол гудит, народ глядит, ликуя,

На твой корабль, что шел вперед, ни в чем не рискуя.

Но сердце! сердце! сердце!

Кровь на палубе твоя,

Где ты лежишь, мой капитан,

Сраженный, не дыша[957].

Эпилог. Возвращение мистера Тоуда

1945 год принес с собой события, которые еще недавно показались бы немыслимыми даже самым искушенным наблюдателям. День Победы в Европе был встречен с заслуженным ликованием, но последовавшее за ним сокрушительное поражение Черчилля на выборах стало для всех потрясением. Бомбардировка Хиросимы и Нагасаки, быть может, и была единственным выходом из тупика в войне с Японией, но, что касается появления атомного оружия на театре военных действий, трудно не согласиться со словами его создателя, Дж. Роберта Оппенгеймера, цитировавшего Бхагавад-гиту: «Я – Смерть, разрушитель миров». На этом фоне менее эпохальным, но не менее драматичным стало событие 5 октября – неожиданное возвращение в Британию герцога Виндзорского.

Он прибыл один, остановился у матери в Мальборо-хаусе и был официально принят братом. Ему предоставили возможность встретиться с ведущими членами правительства и даже со своим старым заклятым врагом, Ласселсом. Но не было ни пышных атрибутов государственного приема, ни той шумной кампании в прессе, на которую он, возможно, уповал. Даже Daily Express, так долго бывшая верным рупором и Эдуарда, и Уоллис, не удостоила его приезд ни единой редакционной статьей. Когда-то он мог бы рассчитывать, что его визит станет новостью номер один, с кричащими заголовками на первых полосах: «Присутствие герцога Виндзорского в нашей стране – долгожданное событие… будем надеяться, он останется с нами навсегда». Но война и новое правительство сместили все акценты. Теперь он был не более чем реликтом канувшего в Лету мира, и относились к нему с тем сдержанным любопытством, с каким разглядывают запылившийся антиквариат.

Сам герцог, впрочем, не питал особых иллюзий насчет своего визита, о котором объявил еще в августе. Он с показной беззаботностью писал брату: «Собираюсь в Англию по делам, и, поскольку я не видел Маму почти девять лет, я спросил ее, не могу ли я провести с ней несколько дней в Лондоне или Бадминтоне… я также уведомил нового премьер-министра о своем намерении посетить Великобританию»[958]. А затем поделился своим неподражаемым взглядом на мировые дела: «Как бы то ни было, будет большим облегчением, когда эта Вторая мировая наконец закончится. А с изобретением атомной бомбы я, со своей стороны, надеюсь, что успею отойти в мир иной до начала следующей!»[959] Были и те, кто, возможно, втайне сожалел, что его конец не настал еще во время этой.

Перед приездом он закинул удочку насчет поста посла в Буэнос-Айресе, но получил отказ. И потому, что Бевин не счел возможным рекомендовать такое назначение, и потому, что Уоллис по-прежнему была персоной нон грата при дворе Сент-Джеймс, а значит, аргентинцы имели бы полное право отказать ему в аккредитации. Ласселс же охарактеризовал такой вариант развития событий как «нестерпимое оскорбление королевской семье и национальному престижу»[960].

Личный секретарь с тревогой ожидал возвращения своего старого врага, не в последнюю очередь потому, что герцог, по своему обыкновению, уже успел дать несколько неосторожных интервью, в которых расписывал, чего ждет от своего визита. И все же, как писал Ласселс королю, «единственный, кому [эти интервью] наносят подлинный вред, – это сам герцог… широкая публика сыта ими по горло… реакция обывателя одна: “Опять этот герцог Виндзорский болтает с прессой. Неужели он не может просто помолчать?”». Ласселс полагал, что прямой запрет на общение со СМИ неминуемо просочится в газеты и вызовет еще больший скандал. Поэтому он советовал: «Если Вы вообще затронете тему прессы, то в конце можно сказать что-то вроде того, что Вы надеетесь, что он не позволит газетчикам себя донимать и что Вы уверены: он понимает, как это огорчает королеву Марию и других членов семьи, когда они читают о тех интервью, что он якобы дает… ведь он прекрасно знает, что королевская семья никогда не давала интервью в этой стране и не может начать делать этого сейчас».

Он ратовал за мягкий подход: «Если Вы напишете слишком резко, он может взбунтоваться и занять позу: мол, он впервые за много лет едет в Англию повидать мать, а первое, что его ждет, – это “взбучка” от короля». И заключал, что бывший монарх живет в собственной вселенной. «Это было бы совершенно нелогично, – но ведь и он сам – самый нелогичный из людей!»[961]

Получив очередной отказ, Эдуард смирился с уготованным ему приемом. Его акцент к тому времени стал отчетливо заокеанским