Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

должное «замечательным русским союзникам», которые в тот самый момент предавались карательному разорению Берлина. Затем он направился в Палату общин, где повторил свое заявление в более официальной обстановке, прежде чем присоединиться к королю, королеве и их дочерям в Букингемском дворце.

Ни премьер-министр, ни монарх не встретили День Победы с тем головокружительным восторгом, что охватил нацию и который так точно выразил Ноэл Кауард, назвав его «величайшим днем в истории [страны]»[926]. Оба были изнурены до предела бременем своих обязанностей. Гарольд Николсон, глядя на кадры кинохроники, отмечал «иссохшее и изборожденное морщинами» лицо короля и замечал, что попытки совладать с заиканием заставляли его нервно подергиваться. Король и сам знал, что не может явить миру то безмятежно-счастливое выражение, которого от него, возможно, ждали, но чувствовал, что притворяться невозмутимым выше его сил.

В ту ночь он записал: «День, которого мы так долго ждали, наконец настал, и мы можем с благодарностью оглянуться на Господа, ибо наши невзгоды наконец позади. Больше не будет страха бомбежек, не будет жизни в бомбоубежищах. Но впереди еще война с Японией и восстановление страны, что сулит нам немало головной боли и тяжкого труда на годы вперед»[927]. Его письма и записи в дневнике тоже проникнуты пессимизмом; он писал Глостеру: «Я чувствую себя совершенно выгоревшим», – и отмечал, что «устал от всего этого» и что ему «трудно радоваться или расслабляться, ведь впереди еще столько тяжелой работы»[928].

Отсутствие триумфаторства имело три причины. Первая – продолжавшаяся война с Японией на Дальнем Востоке. Вторая – недавняя смерть Рузвельта. И, наконец, третья – неотвратимость новой конфронтации с братом, которая была для него тем самым воплощением «тяжелой работы».

В начале 1945 года, когда победа в Европе казалась уже неминуемой, главной заботой короля стало достойное чествование Черчилля. Он предложил наградить его орденом Подвязки. Премьер-министр, хоть и был «глубоко тронут и польщен», возразил, сославшись на то, что ему было бы неуместно принимать такую награду, оставаясь на посту, но уточнил, что согласился бы на нее лишь по выходе на пенсию и по представлении своего преемника. Разочарованный король ответил: «Я чувствую, что страна ждет от меня высокой награды для вас – награды, которую она сочтет достойной данью за все ваши труды в этой войне и которая при этом позволит вам остаться в Палате общин»[929]. Но он принял точку зрения Черчилля[930].

Герцог Виндзорский же, которому подобных почестей не предлагали, казалось, был почти раздосадован перспективой скорой победы. 17 января он брюзжал в письме к Галифаксу: «Европейские новости в последнее время удручают. И хотя ситуация в Бельгии и Люксембурге, похоже, под контролем, немецкое контрнаступление, повлекшее за собой тяжкие потери среди союзников, боюсь, лишь затянет войну. Я всегда опасался, что освобождение Франции, и особенно Парижа, породит и в Британии, и в Америке волну преждевременного оптимизма, который разобьется о линию Зигфрида. Увы, мои предположения оказались верны». Объявив о своем намерении покинуть Багамы в середине апреля, он изложил Галифаксу и свой взгляд на мировые дела: «Как удручающе наблюдать, что чем ближе мы к так называемой победе, тем глубже становится пропасть между правыми и левыми, между консерватизмом и коммунизмом во всех странах»[931]. Такая проницательность, несомненно, сослужила бы ему дурную службу, получи он когда-нибудь желанный посольский пост, но, к счастью, этого не случилось.

Посол решительно отреагировал на почти пораженческие настроения герцога. «Военные новости обнадеживают, и дядя Джо[932] и впрямь взялся за дело!» Большую часть его письма можно было счесть завуалированным упреком в адрес предполагаемых – и прискорбных – прогерманских симпатий Эдуарда. «Я постоянно задаюсь вопросом, как немецкая публика – которая, должно быть, годами верила, что все будет хорошо, – может теперь примирить свое нынешнее положение со слепой верой в фюрера… вот это возмездие». И он многозначительно заключил: «В целом… критика британской политики, похоже, пока не привела к возрождению старого изоляционистского духа… надеюсь, что, когда мы будем иметь удовольствие вновь Вас увидеть, лик войны еще больше изменится и позволит ожидать хорошего финала»[933][934].

Послевоенный прием герцога в Британии оставался под большим вопросом. Ласселс докладывал, что король не желает даже рассматривать этот вопрос до начала 1945 года и в любом случае непреклонен в своем отказе принимать Уоллис. Черчилль пытался донести это до Эдуарда как можно тактичнее, но 12 февраля получил в ответ высокомерное письмо, в котором тот заявлял о своем намерении избегать родной страны. «Упорство моей матери в ее отношении к моей жене, которое, как вы намекаете, отражает мнение подавляющего большинства британской нации… делает для нас предпочтительным не ехать в Великобританию в настоящее время. Мы определенно не желаем излишне подставляться под оскорбления, которых можно так легко избежать, выбрав другой путь на Европейский континент». Затем он изложил предполагаемый график своего отъезда с Багамских островов: 15 марта – официальное уведомление об отставке, в середине апреля – сам отъезд, когда они с Уоллис отправятся в Соединенные Штаты.

Отставка Эдуарда, в сущности, была излишней, ибо срок его полномочий и так истекал 9 июля 1945 года, в пятую годовщину его вступления в должность. Но этот жест давал ему иллюзию, будто он сам вершит свою судьбу, и заодно, сам того не ведая, спасал британское правительство от унижения. Если бы его срок истек в июле, и стало бы очевидно, что никакой другой важной должности ему не предложат, это обнажило бы всю глубину разлада между правительством и королевской четой. Поскольку же решение об отъезде было якобы добровольным, конфуза удалось избежать. 18 марта Черчилль с явным облегчением ответил герцогу, и его похвалы пятилетним трудам герцога были столь цветисты, что неискренность сквозила в каждом слове.

Так каким же в действительности был герцог в роли губернатора? В некоторых отношениях он справлялся с ней на удивление хорошо. Если учесть, что эта работа была навязана ему чуть ли не в наказание, он вел себя весьма усердно, пусть и жаловался в частных беседах на унижения и глупости, которые ему приходилось сносить. Его биограф Майкл Блох отдает ему должное за энергичный и даже свежий подход к этой непростой задаче, цитируя сэра Филипа Роджерса, личного секретаря главы Колониального управления: «Мы… считали герцога Виндзорского хорошим губернатором Багам… у него было верное чутье в колонии, печально известной своей политической сложностью… одним словом, учитывая военные обстоятельства и политическую обстановку на Багамах… наше мнение в Колониальном управлении было таково: он справился хорошо»[935].

Другие, однако, были куда менее щедры на похвалы. Биограф Фрэнсис Дональдсон язвительно писала, что «[у Эдуарда] не было ни подготовки, ни понимания