Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

колоссальный вред не только военным усилиям, но и отношениям, которые должны существовать между нашими странами. Если уж нельзя выдворить их обоих из страны, неужели никто не может хотя бы заставить их держать свои развлечения в тайне?»[914]

В ответ на жалобу Галифакс написал целых три письма. Харману он отвечал, защищая герцога и герцогиню и предполагая, что «критика за то, что они предаются светским развлечениям, несправедлива, ибо не учитывает, что они, я полагаю, 90 % своего времени тратят… на общественную работу и исполнение ответственных обязанностей». Он даже добавил: «В сущности, нет ведь большой разницы между теми, кто находит удовольствие в просмотре бейсбольного матча, и теми, кто находит его в светских раутах, – за тем лишь исключением, что положение герцога и герцогини Виндзорских, естественно, привлекает больше внимания»[915]. Герцога же он заверил в «несправедливости» письма, заметив при этом, что «существует множество недалеких, а возможно, и злонамеренных людей, которые с готовностью осудят любой поступок Вашего Королевского Высочества, на который в случае с другими и не обратили бы внимания»[916]. Но самую откровенную оценку он дал Стэнли: «Полагаю, подобных вещей следует ожидать. Но Вы и сами видите, какой образ складывается в умах американской публики, и искоренить его будет крайне трудно»[917].

И вот, едва оправившись от скандала, который он же и спровоцировал, Эдуард в сентябре встретился с Черчиллем в летней резиденции Рузвельта в Гайд-парке. Герцог был потрясен иссохшим и сморщенным видом президента и описал его Черчиллю как «очень больного человека», на что премьер-министр возразил, что тот просто «устал, очень устал». Они побеседовали с глазу на глаз, и герцог позже сообщил Аллену, что это был «долгий и удовлетворительный разговор – в тех пределах, в которых он вообще велся, а далеко он не зашел»[918]. Было решено, что в конце года Эдуард покинет пост губернатора Багамских островов, после чего сможет вернуться на свою виллу на юге Франции, но не будет возвращаться в Англию на постоянное жительство, хотя и сохранит за собой право время от времени наносить неофициальные визиты на родину.

Главным предметом разногласий была его будущая официальная роль. Черчилль сообщил королю, что «вопрос о его будущем трудоустройстве в качестве посла или губернатора не поднимался», но это было неправдой. Герцог на самом деле поднял эту идею, что заставило премьер-министра уклониться и сменить тему, однако перед этим он заметил, что дворец будет недоволен, если Эдуард проявит намерение вернуться в Великобританию в качестве постоянного жителя. Герцог сообщил Аллену, что это «его очень позабавило», но он также был удивлен, что «после восьми лет отсутствия [его] все еще считают такой серьезной угрозой для солидарности монархии». Он язвительно заметил: «Едва ли проходит день, чтобы британская пропаганда не пичкала нас тем, насколько король утвердился в сердцах народа»[919].

3 октября он намекнул на это и Черчиллю, но уже в куда более мягкой форме. «Я бы не хотел оставаться не у дел, – писал он, – если существует какая-либо сфера, где мой опыт еще мог бы достойно послужить». Он надеялся, а точнее, ожидал получить теплое и необременительное место посла в Соединенных Штатах или Франции. Там любые реальные обязанности можно было бы переложить на плечи подчиненных, а самому – наслаждаться жизнью состоятельного человека, увенчанной официальным титулом и возможностью блистать орденами на приемах, улыбаясь в камеры. Но этим мечтам не суждено было сбыться.

Сама перспектива того, что Эдуард соизволит куда-либо отправиться, приводила в ужас любую страну, которой грозило его принять. Личный секретарь Идена, Оливер Харви, сообщал, что Рене Массильи, французский посол в Великобритании, был «крайне смущен» предположением, будто герцог и герцогиня могут вернуться на свою виллу на юге Франции, – «ввиду некоторых знакомств, которые у них [там] были». Он умолял, чтобы они держались подальше по крайней мере до конца войны. Харви отмечал: «[Массильи] опасался, что герцог и герцогиня попытаются возобновить знакомство со многими из тех, кто оказался коллаборационистом, и это создаст ситуацию в высшей степени неловкую».

Невольно напрашивается вопрос: что сталось бы с Эдуардом и Уоллис, веди они себя так же, но не будь у него спасительной брони королевского происхождения? Высокомерие, презрение и упрямство – пороки, присущие не только людям привилегированным, а грубый оппортунизм, который они оба так часто демонстрировали, хоть и был прискорбен, но преступлением не являлся. И все же их бравирование связями с нацистами, фашистскими симпатизантами и попутчиками было слишком явным и последовательным, чтобы списать его лишь на недальновидность. Возможно, называть Эдуарда «королем-предателем», как это делали некоторые биографы, – это преувеличение. Но нетрудно вообразить себе мир, в котором, лишенные своих тепличных преимуществ, герцог и герцогиня Виндзорские оказались бы не в роскошных покоях замка Ла-Кроэ, а в тюрьме Холлоуэй, по соседству с Освальдом Мосли и Дианой Митфорд.

Эдуард же продолжал упорствовать в заблуждении, будто его позиции в семье куда прочнее, чем были на самом деле. В письме Черчиллю от 3 октября он вновь выразил убеждение, что королевская семья просто обязана принять их с Уоллис на чашку чая, и без обиняков призвал премьер-министра выступить его союзником в этом вопросе. Он допускал, что «вряд ли эта встреча будет особенно радостной», но уверял, будто просит об этом «совершенно безболезненном» рандеву лишь с одной целью: утереть нос тем «злонамеренным кругам», что спекулируют на разладе в королевской семье со времен отречения. Он заканчивал письмо почти с ликованием: «Я буду крайне удивлен, если вы не сочтете мою меру лучшим лекарством в этой злосчастной ситуации и не решитесь посоветовать королю и королеве проглотить «виндзорскую пилюлю» хотя бы раз, какой бы горькой она им ни показалась на вкус!»

Но королевская семья и не помышляла глотать эту «виндзорскую пилюлю». Сохранившиеся с конца 1944 года записки и меморандумы свидетельствуют: король был бы совершенно счастлив не видеть брата еще лет десять и не намеревался принимать Уоллис ни в каком официальном качестве и ни при каких обстоятельствах. 9 ноября Ласселс писал, что «король, памятуя о том, как Г. В. не раз был до крайности груб и с королевой, и с королевой Марией, и с другими дамами королевской крови, считает [подобный жест примирения] в корне неверным, ибо он означал бы, что все отречение было ошибкой». Ласселс также полагал, что «сентиментальная верность» Черчилля Эдуарду зиждется на «трагически ложной предпосылке, а именно: будто он и впрямь знал герцога, – чего на самом деле никогда не было»[920].

Королева Елизавета и королева Мария выступили единым фронтом. Они подписали совместное заявление об отказе принимать герцогиню – как сейчас, так и