Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

сердцем рвался в бой. Как заметил Ласселс: «Никто из тех, кто вхож к Уинстону, не может повлиять на него, если он что-то вбил себе в голову, – ни миссис Черчилль, ни, по-видимому, даже его помазанник Божий, король»[891].

За несколько дней до операции король, по настоянию Ласселса, вновь написал Черчиллю, на сей раз куда более настойчиво. «Я моложе Вас, я – моряк, и как король я являюсь главой всех родов войск. Нет ничего, чего бы я желал сильнее, чем выйти в море, но я согласился остаться дома. Справедливо ли, что Вы собираетесь сделать именно то, чего так хотелось бы мне самому?» Черчилль и сам говорил с монархом в романтическом ключе: «Вы вчера заметили, как славно было бы, если бы король, по старинному обычаю, вел свои войска в бой». Но, как бы ни симпатизировал этой идее сам король, он был обязан отговорить премьер-министра от потенциально губительного шага. В его письме подчеркивалось, что присутствие Черчилля на борту будет куда менее захватывающим, чем тот себе представляет («Вы мало что увидите и подвергнете себя значительному риску»)[892]. Он принял тон младшего партнера, умоляющего старшего не совершать безрассудства, – тон, которым монарх вряд ли стал бы обращаться к премьер-министру, даже к такому популярному, как Черчилль.

Премьер, однако, оставался непреклонен в своем желании провести «Операцию У. Ч.». И пусть Ласселс с оптимизмом записывал, что «Исмэй сегодня утром сказал, будто премьер-министр колеблется»[893] и что Черчилль, отговорив короля, и сам должен видеть всю абсурдность своего участия, – упрямство премьера было сильнее логики. Он с нажимом писал королю, что, хотя участие монарха в военных действиях и требует одобрения кабинета, сам он «как премьер-министр и министр обороны, должен иметь право находиться там, где сочтет необходимым для исполнения своего долга, и не признает за кабинетом никакого права ограничивать его свободу передвижения». Король был в отчаянии. «Я был глубоко обеспокоен и встревожен всем этим делом, – писал он, – и мой долг – предостерегать премьер-министра в подобных случаях. Никто другой этого сделать не может, и случись что-то ужасное, с меня же и спросят, пытался ли я его удержать»[894].

И все же Черчилль начал сдавать позиции. В конце концов, обозначив свою непреклонность, он все-таки признал поражение. Он фыркнул, что «полагается на собственное суждение, к которому прибегал во многих серьезных делах, в вопросе о том, каковы приемлемые пределы риска для человека, исполняющего такого рода обязанности», но тут же с капризной уступчивостью признал: «Однако, поскольку Ваше Величество оказывает мне честь так беспокоиться о моей личной безопасности, я должен подчиниться Вашим желаниям и, по сути, приказам»[895]. На войну он не поехал. «Мы его одолели, – триумфально записал Ласселс, – а это мало кому удавалось за последние четыре года!»[896]

И если Черчилль успокоился, то море – нет. День «Д»[897] был назначен на 5 июня, но скверная погода и надвигающийся шторм вынудили Эйзенхауэра отложить «Оверлорд» на 24 часа. Из-за этого освобождение Рима союзниками, состоявшееся по плану 4-го числа, на мгновение показалось лишь единичной вылазкой, а не частью скоординированного европейского наступления. Каждый день промедления увеличивал риск того, что их замысел будет раскрыт. Казалось невероятным, что немецкая разведка до сих пор не подняла тревогу, ведь союзники готовились к величайшему в истории морскому вторжению с участием десятков тысяч солдат и сотен кораблей. Погода улучшилась, хоть и не настолько, как хотелось бы, но откладывать дальше было нельзя. Эйзенхауэр отдал приказ: «Оверлорд» состоится 6 июня.

После месяцев, а то и лет томительного ожидания вторжение в Европу прошло настолько успешно, насколько это вообще было возможно. Ласселс писал: «В 5 утра меня разбудили вереницы самолетов, летевших над Лондоном, – предвестники “Оверлорда”… первый этап этого приключения прошел удачно и на удивление малыми жертвами. Потери на флоте и в воздухе практически ничтожны, и из четырех главных плацдармов лишь на одном… кажется, было оказано серьезное сопротивление». Еще до полудня Монти смог отправить телеграмму: «Не мог бы и желать лучшего положения для своей армии». Облегчение, которое чувствовали король, Черчилль и все, кто был рядом, от успешного исхода операции было безмерным. Ласселс заметил, что «все, кому был доверен этот так хорошо сохраненный секрет, словно помолодели на десять лет»[898].

Это была блистательная победа. И теперь, когда стало ясно, что ее можно назвать именно так, король в тот же вечер обратился к нации с речью, написанной Черчиллем. Она была лишена триумфаторства, но полна оптимизма и удивительным образом сочетала в себе лучшие черты обоих: дар премьер-министра находить чеканные формулировки («испытанные, как никогда прежде в нашей истории, мы, с Божьей помощью, выдержали этот экзамен; дух народа, несгибаемый и преданный, горел как яркое пламя») и простую, человечную манеру самого монарха. Он говорил о крестовом походе, призывал страну к молитве и самоотверженности, говорил о Боге, королеве и империи. Финальный аккорд прозвучал по-христиански: король процитировал 29-й псалом, провозгласив: «Господь даст силу народу Своему; Господь благословит народ Свой миром». Но до мира было еще далеко. Пройдет еще целый год, прежде чем можно будет по-настоящему праздновать.

Как только стало ясно, что Северная Франция под контролем, и Черчилль, и король в один голос заявили о своем желании отправиться туда. Но тут в дело вступили тонкости конституционного процесса: если Черчилль мог уехать во Францию 10 июня и вернуться в тот же день с простого согласия монарха, то королю для подобного визита требовалось одобрение всего кабинета. 13 июня Черчилль дал разрешение, но не преминул подчеркнуть необходимость соблюдать величайшую осторожность[899]. И все же он признавал, что такой визит станет успехом пропаганды, и дал ему зеленый свет.

Когда ранним утром в субботу, 17 июня, король прибыл во Францию, обстановка была гнетущей. Ласселс писал, что «Оверлорд» был бы логистически невозможен, не благоволи им погода. После сытного обеда («с настоящим камамбером, – отметил он, – такого мы в Лондоне не видели с 1940-го») король провел церемонию награждения, обсудил с Монти тактику боя, и его с трудом отговорили от поездки на передовую из-за опасности стать жертвой снайперов. Ласселс подметил, что французы отнюдь не были в восторге от их прибытия. «Четыре года они продавали свою фермерскую продукцию немцам, которые, похоже, обращались с ними вполне сносно; не все они горят желанием быть освобожденными армией вторжения, чье продвижение неизбежно нарушит их размеренную жизнь, даже если и не сровняет их дома с землей»[900][901].

После всего волнения от «Оверлорда» и визита короля в следующие несколько месяцев настроение пошло на спад,