Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

в будущем, – считая, что это полностью соответствует их позиции, занятой еще в 1936 году. Черчиллю же было недвусмысленно дано понять: он должен выбрать – либо это частное семейное дело, и тогда его вмешательство более нежелательно, либо дело государственное, и тогда ему придется выносить его на обсуждение кабинета со всеми вытекающими отсюда неловкостями. Как и во время кризиса отречения, личный конфликт грозил перерасти в дело государственной важности.

Так, в атмосфере сдержанного напряжения, дело и зашло в тупик. Ни одна из сторон не была готова ни к компромиссам, ни к уступкам, и потому застарелая вражда, тлевшая годами, лишь разгорелась с новой силой. И пока герцог готовился покинуть свой пост губернатора Багам, а король и королева молились о скорейшем окончании войны в Европе, конфликт между этими двумя непримиримыми натурами не выказывал ни малейших признаков разрешения. Лишь самый отъявленный оптимист мог бы поверить, что братья когда-нибудь смогут вновь обменяться хотя бы парой вежливых фраз.

Но шла война. А на войне случались вещи и куда более странные. И новые события, уже маячившие на горизонте, грозили перенести действия королевской семьи из области фарса в область подлинной трагедии.

18. «О, капитан! Мой капитан!»

У Букингемского дворца стоял невообразимый гул. Десятки тысяч людей слились в едином порыве эйфории и ликования. Они знали, что вторник, 8 мая, – это их день, долгожданный день избавления от пяти с половиной лет страха и безысходности. Многие потеряли близких, лишились крова, остались без средств к существованию. И все же, стоя плечом к плечу, все они скандировали одну-единственную фразу, в которой смешались и радость, и несокрушимая решимость.

«Мы хотим короля!.. Мы хотим короля!..»

Возбужденные, сияющие лица, забыв о всяком протоколе и условностях, были обращены к балкону, и толпа неустанно взывала к своему монарху. Король, дослушав трансляцию речи премьер-министра, готовился выйти к своему народу. Задумайся он на миг о причудливых поворотах своей судьбы, это могло бы его даже позабавить. Десять лет назад – всего лишь младший брат наследного принца, почти без шансов на трон. Теперь – монарх, проведший свою страну через величайшее испытание в ее истории, и сделавший это с мужеством, юмором и достоинством.

Некогда неопытный и робкий, за последние восемь с половиной лет он стал подлинно народным монархом, особенно в это время кризиса и всеобщих страданий. При поддержке Черчилля и других он превратился в символ единства, и его популярность была так велика, что восторженный прием, оказанный ему и его семье, граничил с обожествлением.

«Мы хотим короля!.. Мы хотим короля!..»

Появление королевской семьи было тщательно срежиссировано. Вскоре после речи Черчилля на балкон вышли лишь четверо: король, королева, принцесса Елизавета и принцесса Маргарет. Королева Мария оставалась в Глостершире, герцог Глостерский исполнял обязанности генерал-губернатора Австралии, а герцог Виндзорский, само собой, был персоной нон грата. Король был, как и подобало случаю, в парадной морской форме, а его старшая дочь – в мундире офицера Вспомогательной территориальной службы, куда она вступила в звании младшего лейтенанта в феврале 1945 года[921]. Они с благодарностью принимали рукоплескания и обожание толпы, и это продолжалось весь день. В восьмой, и последний, раз они вышли на балкон уже за полночь.

А принцессы, к своему неописуемому восторгу, в это время сбежали из дворца и инкогнито растворились в ликующей толпе. В сопровождении двух гвардейских офицеров они, по словам Кроуфи, провели «незабываемое время». «Мы спросили у родителей разрешения выйти и посмотреть на все своими глазами, – вспоминала позже Елизавета. – Помню, мы до смерти боялись, что нас узнают… помню бесконечные цепочки незнакомых людей, взявшихся за руки и идущих по Уайтхоллу; всех нас несло на одной огромной волне счастья и облегчения»[922]. «Бедные мои девочки, они ведь и не знали, что такое настоящее веселье», – с сочувственной нежностью записал в тот день король в своем дневнике[923].

В 9 часов вечера он обратился к нации. В его голосе слышались и облегчение, и гордость, и безмерная усталость. «Сегодня мы возносим благодарность Всемогущему Богу за наше великое избавление». Его речь была не так бегла, как многие предыдущие выступления, хотя Ласселс и отозвался о ней как о «немного медленной, но в остальном – безупречной»[924][925]. То, о чем страна молилась с сентября 1939 года, – капитуляция немецких войск, – свершилось. Вторая мировая война в Европе была окончена. Король превозносил «стойкость и мужество» своих подданных и говорил: «Огромное утешение несет мысль о том, что годы тьмы и опасности, в которые выросли наши дети, миновали и, дай Бог, не вернутся никогда».

Формальный акт о безоговорочной капитуляции был подписан 7 мая, после последних, агонизирующих дней Третьего рейха. На следующий день, в День Победы, по всей Британии прокатилась волна бурных, безудержных празднеств. Стихийные уличные гулянья и всенародное ликование охватили страну, по мере того как люди осознавали весь масштаб перемен. Гитлер был мертв, застрелившись в своем убогом бункере. Большинство его ближайших соратников – Гиммлер, Геббельс, Геринг – либо последовали за ним, либо были схвачены союзниками. Никаких компромиссов, никаких сделок для спасения лица. Это была величайшая военная победа в истории страны.

Заслуга в ней принадлежала многим, но именно Черчилль, как премьер-министр, стал главным объектом народной благодарности. В 3 часа дня в День Победы он выступил с Даунинг-стрит с речью, в которой заявил: «Мы можем позволить себе краткий миг ликования, но давайте ни на секунду не забывать о трудах и усилиях, что ждут нас впереди». Можно было бы ожидать, что он будет в эйфории, но это было не так. Он был не просто измотан годами борьбы; он осознавал, что, несмотря на всеобщее торжество, его работа далека от завершения. Япония, к тому времени враг куда более непримиримый и опасный, чем Германия, оставалась непокоренной и не выказывала ни малейших признаков капитуляции. Впереди маячили давно отложенные всеобщие выборы. И после гармонии военного сотрудничества с Клементом Эттли предстояло вернуться к рутине партийной грызни. Да и еще одна, тревожная, проблема требовала его внимания – проблема, с которой он предпочел бы не иметь дела вовсе.

И все же он сумел зажечь толпу своим заявлением: «Это ваш час… это не победа одной партии или одного класса. Это победа всей великой британской нации. Мы, жители этого древнего острова, первыми осмелились обнажить меч против тирании. Был час, когда мы остались одни против самой могучей военной машины, какую когда-либо видел мир. Целый год мы были одни». Под оглушительные аплодисменты он напомнил слушателям о необходимости сокрушить «врага, запятнавшего себя жестокостью и алчностью», и воздал