Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

наступило даже некоторое разочарование. Ответом Гитлера на успех дня «Д» было разрешение на так называемые воздушные налеты Арбалет (Crossbow). К сентябрю того года ракета «Фау-2» (V-2), автономное, непредсказуемое, но смертоносное устройство, была постоянной угрозой для жизни в Британии, особенно учитывая почти полную невозможность их сбить. Король описал их как «больше чем неприятность… [они] представляют угрозу для нашей нормальной жизни, и их влияние на нервы и энергию людей, которые так важны для продолжения военных усилий, должно быть ослаблено, если атаки будут продолжаться месяцами»[902]. Единственным средством уничтожения было нападение на заводы, которые их производили, и поэтому война на истощение продолжалась.

«Быть запертой здесь – все равно что быть военнопленной, только хуже»[903]. Так 5 апреля Уоллис жаловалась своей тете, изливая все свое несчастье. Она изнывала от жизни на Багамах, ее угнетали и незначительность ее официальной роли, и скука обязанностей, и удушающая жара. Убийство Оукса со всей сопутствующей ему шумихой[904], не говоря уже о самоубийстве Бедо, лишь усугубило положение. И все же для нее стало настоящим шоком, когда один из журналов заклеймил ее как алчную и безвкусную светскую пустышку, которую война, где сражается ее страна, волнует куда меньше, чем возможность скупать в неограниченных количествах драгоценности, меха и платья.

В разгромной статье в American Mercury журналистка Хелен Уорден изобразила Уоллис мелочной, одержимой статусом женщиной, пребывающей в плену устаревших представлений о собственной значимости («Она все еще думает, что публике нужны зрелища»), и возложила на нее ответственность за утрату былого статуса ее мужем. Один анонимный англичанин и вовсе предположил, что, вернись она в Британию, ее могут забить камнями на улице. Статья, без сомнения, была заказной и имела целью выставить герцогиню – а с ней и герцога – как можно более жалкими и оторванными от реальности, вплоть до грубой карикатуры на обложке. Чего это, однако, не оправдывало, так это реакции герцога: он потребовал от Дж. Эдгара Гувера провести расследование в отношении Mercury и других изданий, чтобы выяснить, не существует ли заговора с целью очернить имя Уоллис. В этом предположении прорвался наружу и его скрытый антисемитизм: он был убежден, что заговор разожжен евреями, поскольку «верил, что мисс Хелен Уорден, автор статьи, – еврейка»[905][906].

Герцог и герцогиня смертельно устали от Багам. Как жаловался Эдуард в неотправленном письме Черчиллю в марте 1944 года: «Мудрый человек всегда чувствует, когда он исчерпал свою пользу на своем посту, официальном или ином… к счастью, я способен заметить, что в моем случае это уже произошло»[907]. Он развлекал себя тем, что сеял сомнения и цинизм по поводу грядущей победы, замечая Галифаксу: «Хотя конечный исход войны и предрешен, нынешняя военная ситуация удручает. Особенно тот факт, что первые этапы неизбежного, как кажется, вторжения повлекут за собой чудовищные потери среди британских и американских войск. Боюсь, “артподготовка” в виде безжалостных бомбардировок Германии оказалась не столь успешной, как нас когда-то пытались уверить»[908].

Он вновь объявил о своем намерении посетить Америку, на что Галифакс с неохотой жаловался Стэнли: «Как Вы знаете, я не в восторге от этих визитов, но не могу же я запретить их, ни из сострадания, ни из здравого смысла! И, в конце концов, можно утверждать, что с каждым его приездом его ценность для прессы будет лишь падать. Будем на это надеяться!»[909]

Герцог мечтал уйти в отставку и получить в награду за годы службы доходную синекуру. Увы, ни его семья, ни бывшие соратники его мечту не разделяли. Сам Ласселс был против самого факта существования герцога. «Не думаю, что хоть одна проблема в моей жизни доставляла мне столько хлопот, как те, что были связаны с ним». Он сухо набросал возможные сценарии его будущего после войны и Багам: посольский пост; жизнь в Британии на правах «младшего брата» короля; анонимное существование на родине в качестве состоятельного частного лица; или то же самое – в США. Первый вариант он считал немыслимым («Сомневаюсь, что он будет в безопасности на каком-либо посольском посту… [основываясь] на его ровоамовской[910] склонности связываться с нежелательными и опасными элементами»), второй и третий – непрактичными (не в последнюю очередь потому, что возвращение на родину обошлось бы Эдуарду в 20 000 фунтов налогов в год). Оставался лишь последний вариант, который Ласселс счел отдаленно приемлемым, или, по его же словам, «наилучшим шансом для личного счастья самого принца и для мира во всем мире».

Даже когда до высадки в Нормандии оставались считаные дни, Ласселс отмечал, что «проблема будущего его брата (неразрывно связанная и с прошлым брата, и с собственным настоящим), вероятно, причиняет королю куда более глубокую и острую боль, чем любая из его многочисленных обязанностей»[911][912]. Неудивительно, что 16 сентября, накануне встречи герцога с премьер-министром в Америке, король отправил Черчиллю телеграмму. В ней прямо говорилось: «При любом обсуждении его будущего прошу Вас изложить мое твердое убеждение, которое Вам уже известно: его счастью наилучшим образом поспособствует переезд на постоянное место жительства в США. Повторяю, в США»[913].

Черчилль, однако, при всех своих возражениях против поведения герцога, смотрел на вещи иначе. И это несмотря на июньскую беседу с королем, в которой оба сошлись на том, что Эдуард не сможет поселиться в Британии после войны. Еще в конце мая премьер-министр говорил Ласселсу, что, по его мнению, удержать Эдуарда от возвращения будет невозможно. Теперь же он внушал королю, что столь прямолинейное послание может оказаться контрпродуктивным и даже подтолкнуть герцога к созданию своего рода «двора в изгнании» в самой Англии. Он пообещал лично вмешаться, поговорив с Эдуардом, и надеялся уладить дело ко всеобщему удовлетворению.

Но незадолго до визита Черчилля герцог и герцогиня вновь доставили хлопот, на сей раз – своим публичным и вызывающе нескромным поведением. 17 августа некий инженер из Пенсильвании, Уильям Х. Харман, написал Галифаксу гневное письмо: «Каждый день все газеты публикуют длинные списки американских парней, убитых или раненых во Франции, Италии или на Тихом океане. Уверен, Вы можете себе представить, что чувствуют родители, жены и родные этих парней, когда в той же газете, в разгар своего горя, видят заголовки о светских увеселениях герцога и герцогини Виндзорских. Уже месяц мы вынуждены читать об их походах по ночным клубам, а сейчас все заголовки пестрят сообщениями об их веселых развлечениях в Ньюпорте».

Харман провел унизительное для британцев сравнение: «Уверен, если бы сын Рузвельта вытворял подобное в Англии, его отец немедленно отозвал бы его домой». И добавил: «Вы должны понимать, что это наносит