Виндзоры и война. Трагедия королевской семьи - Александр Ларман

оба одновременно пригрозили отставкой, что грозило обернуться хаосом. Остаться мог лишь один, и король, почти не колеблясь, выбрал Ласселса. Он позвонил ему и сообщил, что принял отставку Хардинга. Ласселс позже опишет это как «блистательное подтверждение того, что мой диагноз их невыносимых отношений был еще точнее, чем я смел предполагать».

У самого короля уход Хардинга вызвал смешанные чувства. В своем изложении событий он писал: «Перед ужином я получил записку от Алека Х., в которой он подавал прошение об отставке с поста моего личного секретаря», – и назвал это «огромным шоком и полной неожиданностью». Затем он встретился с Ласселсом, который ввел его в курс дела. «И он, и Эрик [Мьевиль][865], – продолжал король, – были так явно отстранены Алеком от дел, что часто жаловались на безделье. Чаша терпения переполнилась, и Алек, который давно уже был нездоров и совершенно измотан [североафриканским] турне, написал мне то письмо из дома».

Впрочем, эта отставка не была нежеланной. «Я ответил согласием, так как и сам не был им вполне доволен; мне всегда было трудно с ним разговаривать и обсуждать дела. Я знал и чувствовал, что он не приносит мне никакой пользы»[866]. Хардинга же ошеломила та поспешность, с которой его отставку приняли. На следующий день он прямо спросил короля, действительно ли тот хочет его ухода. «Я ответил, что да, поблагодарив его за все, что он сделал для меня за последние семь лет… я видел, для него это был настоящий удар. Уверен, он ждал, что я скажу: “Возьмите-ка трехмесячный отпуск по болезни”. Но я чувствовал, что и после этого лучше не станет. Знаю, мне будет его во многом не хватать, но теперь, когда все позади, я чувствую себя счастливее»[867].

Уход Хардинга разрешил давнюю дилемму. На следующий день король писал: «Это было трудное для меня решение, но я знал, что другого такого шанса у меня не будет»[868]. Королевский дом, в разгар мирового кризиса, был, по выражению Ласселса, «как говорят моряки, очень несчастливым кораблем»[869]. И это нужно было исправить. Так «старый порядок, меняясь, уступает место новому».

Многие ликовали. Ченнон записал в дневнике: «Славные вести разбудили меня в этот славный, дивный день… монархия спасена, и в Букингемском дворце воцарился мир». Он беззастенчиво приписал всю заслугу в отставке Хардинга себе, подобно Фальстафу[870], хваставшемуся, будто это он убил Хотспера в битве при Шрусбери. «Четыре года я не покладая рук трудился, чтобы добиться его падения, и должен признать, его бестактность и многочисленные враги оказали мне неоценимую помощь»[871]. Ласселса он одобрял: «Он повидал мир и может показаться жестким, хотя на самом деле это не так»[872].

Новый личный секретарь вступил в свою ответственную должность в возрасте 56 лет. Он был в восторге от потока поздравительных телеграмм и посланий, сыпавшихся отовсюду – от лорда Маунтбеттена до Космо Лэнга. Впрочем, одно газетное сообщение о его назначении доставило ему куда меньше удовольствия. «Evening Standard, в заметке, поражающей своей неосведомленностью, описывает меня как обладателя “густой копны черных волос”, словно я какой-то итальянский органист»[873].

Хардинг, со своей стороны, держался с преемником холодно-вежливо, лишь изредка срываясь на грубость, что можно было списать на его пошатнувшееся здоровье. Королевский врач, лорд Доусон, полагал, что ему потребуется не менее полугода, чтобы оправиться от стресса, вызванного работой. В письме к Джону Саймону от 1 августа Хардинг туманно намекал, что «механизм, похоже, износился, и потребуется время, чтобы он вновь заработал как часы», – и это притом, что он с нетерпением ждал возвращения к «более нормальной жизни»[874].

Королева была опечалена его уходом, хотя скорбела больше о потере друга и наперсницы в лице его жены. Она написала Хелен, прося о встрече: «Я так огорчена случившимся… очень надеюсь, вы сможете пока сохранить все в тайне… знайте, что бы ни происходило на “официальном” уровне… я искренне предана и Вам, и Алеку, и вечно благодарна за вашу изумительную верность и бескорыстную поддержку нас обоих»[875][876]. К его преемнику она уже никогда не проявит подобной теплоты, что станет редким случаем разногласий между королем и королевой.

И хотя Ласселс допускал, что «в дальнейшем не обошлось без неприятных моментов», он уверял, будто «обе стороны пришли к общему мнению, что все случившееся – к лучшему, и что все действовали из самых благих побуждений». Это был оптимизм, достойный доктора Панглосса[877]. Будучи, как всегда, прилежным летописцем, он отметил, что во время их последней встречи с Хардингом выразил сомнение, справится ли он с новой ролью. Хардинг, «вполне в своем духе», ответил: «Вы и полугода не продержитесь». И Ласселс не без удовлетворения смог приписать: «Я продержался девять лет»[878][879].

И все же Ласселс принял свою новую обязанность с тяжелым сердцем. «Последние 20 лет, – писал он, – я и в шутку, и всерьез молил лишь об одном: чтобы меня миновала чаша сия – пост личного секретаря короля. И что касается моих истинных желаний, никогда еще эти слова не были так правдивы, как сегодня». Он надеялся остаться на своей куда менее обременительной должности помощника, а в 1947-м, в 60 лет, уйти на пенсию. Но этому не суждено было сбыться.

Уже через несколько месяцев после назначения Ласселс в полной мере ощутил всю тяжесть своего нового бремени. 7 марта 1944 года Черчилль заметил королю, что «между Медведем, опьяненным победой на Востоке, и Слоном, неуклюже топчущимся на Западе, мы, Соединенное Королевство, оказались подобны ослу, который единственный знает дорогу домой». Он предостерег об опасностях, исходящих от медведя («Военный кабинет прекрасно осознает опасную позицию Сталина и тот вред, что могущественная Россия способна причинить миру. Мы не хотим воевать с Россией после победы над Германией»)[880], и желал говорить о вещах более воодушевляющих, а именно – об операции «Оверлорд».

Под этим кодовым названием скрывалось запланированное вторжение союзников в Нормандию, координировать которое должны были Эйзенхауэр, генерал Бернард «Монти» Монтгомери и адмирал сэр Бертрам Рамсей. Масштаб и сложность такой атаки были колоссальны. Как писал король в дневнике 3 февраля: «Чем больше я узнаю об “Оверлорде”, тем тревожнее мне становится от громадности всей операции»[881]. И все же он не желал оставаться простым зрителем события, которому предстояло определить весь дальнейший ход войны.

3 марта Ласселс записал: «Вчера ко мне заходили двое из военной разведки и объяснили, как визиты короля в ближайшие несколько месяцев могут поспособствовать сложной операции прикрытия, с помощью которой мы намерены сбить с толку немецкую разведку относительно